Лежа на смотровой площадке самой высокой башни со сломанным позвоночником, но все еще не желая умирать, Дарла видела, как эта женщина вендари продолжает убивать ее братьев по оружию. Вернее, не Дарла, а тот воин, глазами которого она видела происходящее, жизнь которого проживала. Но вот поток воинов начал редеть. Нет, отвага не оставила их, и не поредел строй добровольцев. Незадолго до рассвета в захваченную крепость пришли их предводители. Мужчины вендари. Бессмертные. Палачи. Их объединенные армии расступаются, почтительно склоняют головы. В те времена вендари еще не прячутся, не скрывают тайну своего бытия от своей пищи. Они горды. Они разумны. Стучат каблуки по каменным ступеням. Наама вырывает сердце последнего воина. Она знает, что не одна. Знает, что смерть уже поднимается по винтовой лестнице. Но она хочет забрать с собой как можно больше противников. Разъяренная мать, утратившая свое потомство. Метаморфозы изменяют ее тело. Появляются клыки и когти.

Смотровая площадка просторна, и десятки мужчин вендари заполняют ее, окружают женщину в окровавленном платье, которая уже совершенно не похожа на женщину. Она рычит, она ревет и воет. И она не собирается ждать, когда на нее нападут. Тени, которые она создала, уже поднимаются по башне к смотровой площадке. Их сдерживают тени мужчин вендари. Тени палачей. От ярких, искрящихся метаморфоз слезятся глаза. За пеленой слез Дарла почти не видит битвы. Собравшиеся в крепости войска следят за происходящим, запрокинув головы. Тени рвут в клочья тени. Вендари рвут в клочья вендари. И потом все смешивается, спутывается в клубок. Битва продолжается до рассвета.

Алые лучи прорезают молочно-белое небо. Дарла видит это, чувствуя, как вместе с победой своего господина жизнь, которая продолжала держаться в ней, уходит, утекает, как вода сквозь пальцы. Ее хозяин, Гэврил, склоняется над телом Наамы, которое начинают пожирать голодные тени. Гэврил что-то говорит поверженному противнику, но Дарла не слышит этого. Воин, жизнь которого она проживает, не слышит. Все уходит, тает в лучах яркого солнца. Оно слепит глаза. Дарла чувствует жар, пот, тошноту. Где-то впереди ее дом. Дом из настоящего. Дом ее матери. Но где-то далеко, за спиной, ей кажется, что все еще можно слышать гул голосов победителей, звон стали, чувствовать запах крови, встречать рассвет…

Дарла открыла дверь, радуясь, что матери нет дома, разделась, встала под холодный душ. Голод. Он появился не сразу. Как только холодная вода остудила тело, как только Дарла вытерлась и переоделась, убеждая себя, что безумная ночь осталась в прошлом, как только она приняла решение ничего не говорить отцу о случившемся, хотя желание проучить Эмилиана было, как только она убедила себя, что все это было каким-то идиотским розыгрышем и попыталась рассмеяться – вот тогда-то и появился голод. Дикий, животный голод, способный свести с ума.

Дарла прошла на кухню. В холодильнике был холодный завтрак и обед. Дарла налила стакан молока, сделала глоток. Голод усилился. Разогреть бекон, разогреть картофельный суп. Никогда прежде Дарла не ела так быстро. Что еще осталось в холодильнике? Пара апельсинов. Кусок сырого мяса, куриные яйца. Дарла съела все, что смогла найти, но голод не утих, наоборот, стал более острым. Дарла легла на диван, включила телевизор. Живот болел, мысли путались. Дарла закрыла глаза. Может быть, удастся заснуть?

Воспоминания минувшей ночи ожили: детали, фрагменты, галлюцинации… Зачем Эмилиан изображал из себя вампира? Мальчик из большого города насмотрелся фильмов или начитался книг? Дарла вспомнила его изменившееся лицо. Как он, черт возьми, смог сделать это? Может быть, наркотики? Может, он что-то подсыпал ей? Да, скорее всего, подсыпал. Она вспомнила его укус. Кровь хлынула, как из-под крана.