– Я продолжу стареть? – спросила Дарла, прочитав его мысли.

– Я не знаю.

– Но ты ведь тоже стареешь.

– Мой вид живет намного дольше, чем твой.

– Теперь мы оба живем слишком мало.

– Да, – Эмилиан опустил голову. Седых прядей в волосах Дарлы стало больше, однако морщины разгладились.

– Может быть, если я буду чаще пить твою кровь, то это продлит мне жизнь? – спросила она, увидев себя глазами своего хозяина.

– Может быть.

– А ты? Чью кровь будешь пить теперь ты? Ты ведь не можешь больше пить меня?

– Нет.

– А Габриэла?

– Ее крови слишком мало, – Эмилиан пытался скрыть растерянность.

Его мысли метались, словно напуганные птицы: галдели и не могли успокоиться. Кто он? Что он? Как ему жить, если он, вопреки ожиданиям, совершенно не похож на своего отца Гэврила? Ему надлежало стать бессмертной копией этого древнего существа, а вместо этого он превратился в мотылька, в бабочку, которой суждено прожить лишь пару коротких мгновений.

– Я спутала все твои планы? – спросила Дарла.

– Ты здесь ни при чем. Ты лишь открыла мне действительность.

– Но тебе не нравится эта действительность. Я чувствую это, вижу в твоих мыслях.

– Нет. Не нравится, – Эмилиан представил, как очень скоро станет дряхлым старцем. Вопреки ожиданиям. Вопреки надеждам. И никакой вечности впереди.

– И еще я чувствую твой страх, – сказала Дарла.

Голос ее был далеким. Эмилиан почти не слышал его. Седая, морщинистая старость словно уже сейчас добралась до него. Когда-то давно, месяц назад или чуть больше, Эмилиан видел в воспоминаниях Габриэлы ее старого отца. Он был старше ее матери почти на двадцать лет. Сидел на стуле в доме престарелых и не помнил своего имени. Голова его трясется, губы дрожат, перебирая сотни имен. Он смотрит на свою дочь, Габриэлу, но так и не может вспомнить, кто она. Для него все кончилось в том доме, пропахшем мочой и детскими присыпками, которые используют для неподвижно лежащих стариков.

– Мне не нравится чувствовать твой страх, – снова услышал Эмилиан далекий голос Дарлы. Она все еще сидела у его ног, подобно верному псу, который прижимается к своему хозяину, господину. – Мы должны отправиться в большой город, – сказала она тихо. Вернее, не сказала, а подумала.

Эмилиан услышал ее мысли, как и в день их первого знакомства. Но скоро эта способность утратится. Он знает это. Знает, потому что видит воспоминания Гэврила. Этого древнего, уставшего вендари, который много тысячелетий назад забрал жизнь у последней женщины своего рода, у последнего монстра – так думал в тот далекий день Гэврил. Но он ошибался. Весь этот вид ошибался. Женщины, которых они считали монстрами, ушли, но их место заняли монстры внутри мужчин-победителей, дремавшие так долго, что все успели забыть о них. Но монстры ждали своего часа, когда жизнь перестанет радовать их хозяев, когда пустота окончательно заполнит сознание. Пустота, которую рождает одиночество и осознание исключительности своего вида. Как устанет когда-нибудь жить вселенная, так сейчас устают вендари.

Эмилиан знал из воспоминаний Гэврила о сотнях, тысячах слуг, уничтоживших себя, получив толику вечности, в которой живут их хозяева. Гэврил видел, как это происходит. Не раз и не два он лишал жизни своих верных спутников, перешагнувших грань отмеренной им жизни, дозволенного им бытия. Безумие и животная злость проникли в их сердца, в тот самый момент, когда они перестали пить кровь своих хозяев, распробовав вкус крови людей.