Доктор не особенно понимал, о чем говорит его новый друг. Или не новый? Кажется, с момента их встречи прошло уже много лет.

– Это все из-за того, что мы открыли друг другу свои воспоминания, – сказала Клео, но доктор считал, что причина в другом.

– Думаю, во всем виновато Наследие. Их старость, их тени… Их мысли… Иногда мне кажется, что они изучают мои воспоминания помимо моей воли. Забираются в голову и настраивают мое восприятие…

– Со мной было так же, когда я только начинала жить с Мэтоксом, – попыталась успокоить его Клео Вудворт. – Мой муж обладал силой, которая была мне недоступна. Мои дети. Мои друзья… И неважно, сколько крови древнего я приняла, – моя сила всегда оставалась тенью, призраком в сравнении с силой моей семьи… И первые годы… Когда они старались приобщить меня к своему восприятию мира… Это было словно прокрустово ложе для меня… Думаю, сейчас с тобой происходит нечто подобное.

Обычно все эти разговоры происходили во время ежедневных обследований. Накамура пыхтел, изучая показания сложной аппаратуры, а Клео говорила и говорила… Говорила вслух, говорила в голове доктора. Она давно не принимала кровь вендари, но теперь ее питал ребенок Илира. Мальчик. И мальчик этот общался с матерью, разговаривал, показывал мысли людей, в головы которых Клео сама и не думала забираться.

– Ты знал, что Габриэла была беременна от Эмилиана? – спросила как-то раз она Накамуру. – Никто не любил этого ребенка. Никто не хотел, чтобы он появился на свет. Эмилиан боялся его, а Габриэла ненавидела, считая еще большим злом, чем все древние.

Незадолго до рождения ребенка Клео Вудворт вообще стала очень часто говорить доктору странные вещи, словно ребенок в ней воздействовал не только на ее тело, но и на ее разум, побуждая свою мать говорить то, что нужно ему, показывать, забираясь в головы других, то, что он хочет. Слабый, беспомощный ребенок. Клео Вудворт не спрашивала разрешения Накамуры показать ему воспоминания Габриэлы о беременности от Эмилиана. Она просто забралась в голову доктора и вывалила туда часть чужой жизни, а потом сказала, что ее ребенок отличается от монстра, развивавшегося в теле молодой Габриэлы.

– Вирус убивает голод, – сказала Клео, заглядывая Накамуре в глаза. – А если нет голода, то нет и безумия. Нужно лишь немного помочь этому мальчику. Нужно обмануть природу, которая видит в нем монстра, заставляя убить при рождении мать. Ты ведь поможешь ему обмануть природу? – Клео говорила все это томно, с придыханием. Вернее, не Клео. Нет. Это был уже кто-то другой. Та Клео, которую Накамура считал другом, не вела себя так. Она нравилась ему, а эта… Эта была распутной, дерзкой, насквозь пропитавшейся пороком и моральным разложением.

Она забиралась доктору в голову и показывала странные, дикие картины своей прошлой жизни. Она подменяла ему его собственные воспоминания.

– Прекратите это, иначе я не смогу нормально работать, – сказал Накамура Габриэле.

С того дня в палату Клео Вудворт вместе с ним приходили старые наставники Наследия. Странно, но ребенок, подчинивший себе волю матери, не пытался противостоять им. Он затихал, ослаблял свою власть, позволяя Клео стать собой. Доктору не нужно было слышать ее слов, чтобы понять это, – достаточно заглянуть в ее глаза, где не было ни порока, ни вожделения. Просто женщина. Просто друг.

– Не извиняйся, – останавливал он Клео, когда она, краснея, вспоминала свое недавнее поведение. – Считай это побочным эффектом.