Что касается собственной дочери, Ясмин, то о ней Клео даже не вспоминала. Знала, что она где-то есть, но вот где – все как-то стерлось, смазалось. Осталось лишь понимание, что Ясмин сбежала, когда Илир пришел в их дом. Ничего больше. Пара старых наставников Наследия уничтожила знания о беременности Ясмин от Гэврила. Уничтожили по приказу Габриэлы. «Если ребенок Клео появится на свет, то ничто не должно обеспокоить его в первые моменты жизни», – думала она, отдавая распоряжение стереть воспоминания всем, кто знал о беременности Ясмин. Также она удалила из центра Наследия почти всех людей, которые могут стать потенциальной пищей, переселив их в пыльный город за стенами комплекса. Только дети Наследия. Никаких больше ошибок. Новый Первенец не испытает искушения, как это случилось с его предшественником – Эмилианом…

Когда Габриэла вызвала к себе Эрбэнуса, чтобы наставники стерли его воспоминания о той части допроса Илира, где старый друг рассказал о Ясмин, Эрбэнус решил, что этот день станет последним в его жизни. Наставники заберутся ему в голову и узнают о Лане Зутерман, о ребенке, которого она носит под сердцем, о плененном вендари…

– Если я не вернусь в течение следующего часа, то собирай вещи, садись в мою машину и беги отсюда как можно дальше, – сказал Эрбэнус матери своего еще не рожденного ребенка.

Но наставники Наследия ничего не заметили. Они закончили процедуру, оставив Габриэлу напоследок. Старые и мудрые. Им надлежало покинуть Наследие, скрыться, затеряться и ждать, оберегая тайну, пока не настанет время явить ее Матери или новому Первенцу. Странно, но тяжелее всех процедуру удаления воспоминаний перенес Накамура, убедивший себя, что ему хотят удалить не только воспоминания о дочери Клео, но и о его собственном ребенке, чтобы он навсегда остался в Наследии. Поэтому доктор сопротивлялся до последнего, боролся за свое прошлое, словно самурай, который, вступая в бой, готов умереть. Боролся, пока не отключился в своей комнате, упав на пол, заливая дорогой ковер хлынувшей из носа и ушей кровью…

Он очнулся час спустя, долго лежал, проверяя воспоминания о дочери, затем о друзьях, первом браке, работе, детстве, своих родителях. Вроде все было как и прежде, но… Все как-то накопилось, переполнило чашу терпения. Отчаяние, беспомощность. Накамура повернулся набок, поджал колени к груди и тихо заплакал, надеясь, что эта минутная слабость останется навсегда с ним и никто не узнает о ней, не увидит и не подслушает, – такие глупые человеческие надежды в мире, где спрятать мысли и чувства почти невозможно. Если только удалить их, стереть, выжечь из памяти…

– Все будет хорошо, – пообещала доктору Клео Вудворт за неделю до операции – жестокой, кровавой, целью которой было извлечь ребенка из матери до того, как начнется кормежка…

Габриэла стояла рядом и готовилась принять новорожденного.

– Я назову его Фонсо, – ворковала она, и в глазах у нее вспыхивал нездоровый блеск.

Накамура молчал – кромсал плоть Клео Вудворт, пробираясь к плоду, и старался ни о чем не думать. Клео кричала так сильно, что через пару минут сорвала связки, стихла, продолжая безмолвно открывать рот. Ее держали дети Наследия, не позволяя двигаться, в то время как нерожденный ребенок не позволял ей потерять сознание. Казалось, что эта связь сохранилась и после того, как Накамура извлек мальчика, передав Габриэле. Клео лежала на операционном столе и жадно хватала ртом воздух. Ее брюшная полость была распорота, почти вывернута наизнанку.

– Прости меня, – шептал ей Накамура, а Габриэла уже уносила ребенка – крепкого, сильного, голубоглазого. – Все будет хорошо, – пообещал Накамура его биологической матери.