— В основном резанные раны, много огнестрельных. Ампутации пока не делали, посмотрим, трое на особом учете, остальные могут выздороветь, не потеряв конечности, — отчитался он.

— Вы что, волшебник? Как вы этого добились? — я удивленно посмотрел на него.

— Не я, — он покачал головой. — Когда повязки открыли, то даже я едва не расстался с ужином, но когда присмотрелся, то увидел, что раны у многих чистые. Не у всех, но у многих. Потом узнал подробности. Думаю, что начнем этот метод изучать, пока ничего другого не придумано.

— Да не тяни ты, — поторопил я лекаря.

— В команде два грека находятся, в общем, они... хм... они сказали, что это древнейшие способы, что они в «Житии святых» описаны. Кондратьев разрешил. Он на что угодно бы пошел, только бы сохранить своих людей. И то, что они почти все находятся здесь, говорит о том, что способы, как минимум достойны изучения. — То как он мялся натолкнуло меня на мысль.

— Личинки мух и плесневелый хлеб? — спросил я, а Фролов медленно кивнул.

— А откуда вы знаете, ваше величество, — ты, твою мать, еще рот открой. Я передернулся. Понимаю, что метод жуткий, но сейчас других нет, поэтому нужно этот как можно шире распространять, особенно в армии.

— Я читать, Фролов, умею. В частности, «Жития святых», — рявкнул я так, что он заткнулся, переваривая новость. — Как сами люди относятся к такому лечению?

— Те пятнадцать, что отказались, умерли в жутких мучениях. Остальным их вида хватило, чтобы довериться грекам. Как они сказали, вся тонкость в том, чтобы вовремя убирать личинки. Тогда раны начнут быстрее затягиваться. Ну и смотреть, если снова гниль начнет появляться, то опять подсаживать, и обязательно раствором из плесневелого хлеба раны протирать. Только проблема у нас с огнестрельными ранами. Туда личинки не хотят заползать. — Пока Фролов говорил, а мое сопровождение боролось с тошнотой, я молча разглядывал его. Флемм нашел себе достойную замену. А я просто предвзято к нему относился, потому что еще не привык, так же, как и к Бехтееву. За то время, пока мы здесь, он все это успел разузнать, оббежать всех раненных, а их здесь около сотни не меньше, да еще и составить свое мнение о проводимом лечении.

— Продолжай, Иван Васильевич, у тебя все отлично получается. Эм, — я посмотрел на него. Прости меня, Пирогов, но мне твои познания здесь и сейчас куда важнее. — Иван Васильевич, я тут подумал, а почему бы вам этакие ряды раненных не делать. Все-таки война идет, и каждый боец на счету.

— Какие ряды, ваше величество, — Фролов нахмурился.

— По степени нуждаемости воинов наших в помощи. Ведь невозможно всем сразу помочь, и можно упустить того, кто действительно нуждается в ней здесь и сейчас, а есть те, кто и подождать может. Вот и делить всех раненных на группы: вот этих прямо сейчас пользовать, а вот эти пущай и подождут немного.

— Мне надо обдумать эту мысль, — наконец, выдал Фролов.

— Обдумывай, а пока обдумываешь, эти тряпки убери, и ширмы нормальные по образу китайских поставь. Чтобы их мыть можно было и чтобы не висели, как в таборе цыганском каком. Кузнеца или столяра проси, если надо, обеспечим. — И я двинулся прямиком к первому раненному. Сопровождающие меня снова переглянулись. Вот такое финта они от императора точно не ожидали. Да я сам от себя этого не ожидал. Просто понимал, что так будет правильно. Что это надо сделать.

Придвинув расшатанный стул, с которого едва не свалился, но сумел удержать равновесие, к кровати раненного, который смотрел на меня так, что глаза чуть из орбит не полезли. Заставив себя не морщиться от запаха гнили, который все же присутствовал, несмотря на «прогрессивные» методы лечения, я протянул руку и потрепал его по плечу, стараясь не сделать больно.