— И что, в большой компании кого‑то могут называть сразу тремя именами, и плюс ещё сокращения?!

— Обычно в таких случая принято использовать общее имя. И — да, тебе я его называть не собираюсь, потому что имя для тебя я сказал.

— Как у вас всё сложно, — поморщилась я. — Ладно, два имени — для «своих» и для «прочих», но зачем так‑то всё усложнять?

— Это традиция, — раздражённо отмахнулся демон. — Хватит разговоров, одевайся. Прогуляемся, ты же наверняка хочешь увидеть дочь. Ты что, в этом собралась идти? — с недовольством уточнил он, вскинув брови, когда я потянулась за своими джинсами.

— А есть варианты? — в свою очередь удивилась я. — Извини, я не запаслась по дороге вечерним платьем.

— Тогда мы сделаем вот так. Встань прямо, — повелительным тоном скомандовал Сартанар, оглядывая меня с видом заправского художника. Не ожидая подвоха, я послушно выпрямилась.

Предметы гардероба начали возникать один за другим. Сначала из ног, приподняв меня над полом, выросли туфли (по счастью, на невысоком каблуке; мода у них такая, что ли, гуманная?), потом кружевное бельё вполне привычных очертаний, хотя и с явной склонностью к минимализму. От платья я не ожидала ничего хорошего, но оно меня несказанно удивило. Не было ни экстремального «мини», ни прозрачных вставок или вызывающего декольте. Напротив, платье, подчёркивая покроем грудь и талию, мягкой волной спадало от бёдер до самого пола. Да и вообще было наглухо закрытым; длинные расклёшенные рукава скрывали кисти рук, а узкий воротник — стоечка доходил до середины шеи. На всякий случай ощупав собственную спину на предмет наличия провокационного выреза, обнаружила всё ту же шелковистую ткань. А потом на моих руках возникли ещё и чёрные перчатки до локтя.

Точно, полный шариат.

Хорошо хоть, обошлось без паранджи.

— Ничего себе, какие у вас скромные нравы, — озвучила я собственные мысли. — Неожиданно. У вас все женщины так одеваются?

— Нет, — с неприятной усмешкой ответил демон, протягивая мне расчёску. — Свободные женщины одеваются так, как хотят. Рабов почти не одевают; зачем? А вот кьяри, то есть любовнице, или, дословно, «принадлежащей», неприлично показывать тело. Это говорит о том, что она желает сменить покровителя или пренебрежительно относится к своему нынешнему кьири.

— А разговаривать с посторонними мне тоже нельзя? — осторожно уточнила я.

— Разговаривать можешь с кем угодно и о чём угодно, запрет всего один: мои дела. Остальное на твоё усмотрение, но я не рекомендовал бы тебе кого‑то оскорблять и слишком заигрывать с другими мужчинами, — говоря это, Тан с кошачьей увлечённостью наблюдал за расчёской в моих руках, разбирающих спутанные пряди волос.

— Это и я бы сама себе не рекомендовала делать, — вздохнула я. — Впрочем, вряд ли я смогу с кем‑нибудь поболтать по душам; языка‑то я не знаю.

— В повседневной жизни мы говорим на имперском, — отмахнулся демон. — Иймар, наш язык, слишком велик и ценен, чтобы трепать его попусту.

— Да, от скромности вы не страдаете, — в очередной раз вынуждена была признать я.

— Разумеется. К твоему сведению, первая буква алфавита, с которой начинается наш язык, наш мир и всё сущее — «ки», она же обозначает местоимение «я», так что да, мы эгоисты, и не скрываем этого, — невозмутимо пояснил он. Может, ему стоит попробоваться в роли преподавателя? По — моему, ему это занятие не просто подходит, но и доставляет удовольствие.