|
За это-то я и люблю тебя. Не вбивай себе ничего в голову! Он засмеялся детским смехом. - Ты права, Иолла. Это опять были глупые изречения. - И заметь себе: я счастлив, потому что ты мой, - и ничего больше не хочу от тебя. Я люблю тебя; я достаточно сильна для этого! - О! Ты и меня делаешь сильным!.. Я стал красив, Иолла? - Очень красив! - Видишь ли - потому, что я хотел стать, как ты. И силен я тоже. И я хотел бы сделать других такими счастливыми - многих, многих других - такими счастливыми, как мы. - Сделай это! - Я начал бы, например, с той бедной женщины, о которой ты мне рассказывала, и которую я видел во время представления в саду в роли нимфы, в ту ночь, когда пришел за тобой. Как она была бела и печальна, эта прекрасная женщина! Ее зовут Лилиан, не правда ли? - Да. Что ты хотел бы сделать для нее? - Она должна быть очень несчастна, очень одинока. - Но она гордится этим! - О, жалкая гордость! Если бы она хоть раз вечером, прислонилась головой к моему плечу! Я взял бы ее руки и освежил бы их, я до тех пор целовал бы ее измученный лоб, ее бедные глаза, пока она смогла бы заплакать... О чем ты думаешь, Иолла? Ты не сердишься, что я хотел бы спасти другую женщину? Она не ответила. Она притянула его в свои объятия; они опустились на камень у дороги, над зеленой долиной. Это был затерянный уголок; у его выхода колебалось море. - Не только эту женщину, Иолла, - тысячи угнетенных рабов хотим мы освободить, мы, молодые. Ты слышала о нашем движении? Конечно, нет; они замалчивают нас. Это не поможет им. Мы решили отдать свою жизнь свободе и праву личности и призываем к борьбе против социализма, насилующего ее. Нас уже двадцать тысяч во всей Италии, Иолла, - все молодежь! Мы издаем газеты и захватываем власть в маленьких городах. В Сало один из учителей был заодно с нами. Мы уверили директора, что хотим пойти к женщинам, в Брешии: он отпустил нас. И мы выступали на площадях, на опрокинутой телеге, и говорили крестьянам и ремесленникам, что жалкая, тесная, далекая от всякой красоты тюрьма социализма должна снова раскрыться. Каждый должен есть свой хлеб и свою соль, а государства это не должно касаться... Быть свободным... - Значит, быть прекрасным, Нино! Я знаю теперь, как ты сделался таким. Если бы Сан-Бакко дожил до этого! - Да! Это пробуждение. Мы - современные гарибальдийцы! Только мы знаем, что значит брать приступом и слышать вокруг себя ликующие крики. - Потому что вы молоды! - Пока существует государство, оно будет пытаться поработить нас. Мы не хотим его. Свободный народ повинуется себе самому. Законы - я не знаю, необходимы ли они, но они достойны презрения. Герцогиня изумленно слушала как он повторял ее собственные слова. "Когда я говорила это? О, мне кажется, что лишь вчера". - Король должен быть для того, чтобы охранять свободу, - заявил Нино. - Ты анархист! - сказала она и улыбнулась при воспоминании, что и ее называли так. - Я не боюсь слов! - воскликнул он, вскакивая. И на ходу, размахивая руками, раскрасневшись, со спутавшимися локонами и глубоким трепетом в голосе, он продолжал говорить о своих мечтах. Она спрашивала себя, восхищенная: - Что моложе, его энтузиазм или моменты уныния? Но она думала так же: - Вся эта молодость - точно большая чайка, сверкающая и дрожащая. |
