— Ты говоришь так теперь, а что ты почувствуешь потом?

— Я почувствую себя отомщенным. Ты хоть на минутку представь себе, что станется со слабоумным отродьем твоего отца, когда весть о случившемся долетит до Вулфа. А она долетит с первым же кораблем, который придет в Скирингешил, я тебе это обещаю. Тогда уже и речи не будет о простом приданом. Половина того, что оставил твой отец, или даже больше отойдет тебе в качестве виры за это оскорбление.

— Ты исходишь из того, что ярл по-прежнему считает этот брак желанным. Что, если он передумает, услышав рассказ Свена?

— Рассказ Свена? Ты имеешь в виду эту сказку о подменыше? Неужели ты полагаешь, что Вулф настолько глуп, чтобы ей поверить?

— А что, если это правда? Ты подумал, чем это может обернуться для тебя… и для детей, которых я тебе рожу?

Они переговаривались очень тихо, но эти слова Кристы отдались в душе Хоука словно удар грома. Он посмотрел на нее, сощурив глаза.

— Ты это, разумеется, не всерьез? Понятно, что тебе в детстве забивали голову такими сказками, но теперь ты взрослая женщина и должна понимать, какой это вздор.

— Ты же не был уверен, что сказка Дракона — вздор. Ты счел его историю странной, но вполне правдивей.

— Это была занимательная повесть, рассказанная у костра, не более того. Дракон — забавный малый, по крайней мере до тех пор, пока не встретишься с ним на поле для тренировок. И он вовсе не утверждает, что его истории правдивы.

Криста повернула голову. Рейвен была на месте и смотрела на Кристу немигающими блестящими глазами. Торголд, наверное, где-то поблизости, если не укрылся под своим любимым мостом, где потягивает эль и обдумывает свои заботы.

— Ты видел моих слуг.

— Преданная чета. Ну и что же?

— Ты не находишь их… необычными?

— Бывали времена, когда восходящее утром солнце поражало меня своей необычностью главным образом потому, что я не ожидал его больше увидеть. Необычно жить без сражений на поля битвы, просыпаться по утрам только с заботами о своей земле и се людях, хотя так я и живу вот уже немало лет. — Он наклонился к Юристе еще ближе, и в голосе его прозвучала нежность: — Лежать с женщиной, которая заставляет меня поверить, что все на свете возможно, тоже необычно, в конце концов. Какое дело мне до твоих слуг и до того, кто они такие?

Горло у Кристы так сдавило, что ей казалось, она не сможет выговорить ни слова, но она все же попыталась. Хоук намного превзошел все се мечты и надежды, она полюбила его всем сердцем и всей душой, и любовь эта обязывала дать ему свободу.

— Я не выйду за тебя замуж.

Хоук побелел. Он, который, не дрогнув, встречал орущие скопища датчан. С громким стуком поставил он на стол свой кубок. В зале воцарилась тишина, но он ее не заметил, настолько был охвачен… чем? Гневом, разочарованием… страхом? Нет, не страхом! Его, мужчину и воина, не могла бы напугать ни одна женщина. Но там, на песчаном берегу, в часы, проведенные с Кристой, он получил от нее то бесценное, что сейчас ускользало. И эта утрата его пугала.

— Будь ты проклята!

Слова разнеслись по всему залу и поразили Кристу, словно удар. Она задохнулась и вцепилась в сиденье кресла, как будто сила его гнева могла сбросить ее на пол. Ее обдало ледяным холодом, и девушка почувствовала себя слабой и убогой.

— Прости.

Это прозвучало жалко и нелепо, но ничего другого она не могла сказать. Она просила прощения за мать, за себя, за свои глупые надежды и мечты. За все, кроме тех похищенных у времени часов на берегу. Их она сохранит навсегда как величайшее сокровище.

— Я ухожу.

Она едва понимала, что говорит, а когда встала, ноги ее почти не держали.