– Это точно, – сердечно согласилась Элинор, – но в кои то веки ты, кажется, поступил правильно. Леди Рианнон, сядьте, пожалуйста, рядом со мной и расскажите нам, чего боится лорд Ллевелин.

– Вы не должны называть меня «леди». Вполне достаточно просто «Рианнон», леди Элинор, – сказала Рианнон, выходя вперед и садясь на скамью, поспешно освобожденную младшей дочерью Джоанны.

Спокойный тон и видимый интерес Элинор к Рианнон придали девушке уверенности в себе. Ее рассказ прерывался взволнованными вопросами. На одни она отвечала сама, при других в поисках ответа поглядывала на Саймона. Однако один вопрос остался вообще без ответа.

– Значит, вы не знаете, действительно ли у Ллевелина есть основания верить, что Генрих намерен примириться с Пемброком, или он, как ему свойственно, просто пытается учесть все возможности, – констатировал Джеффри.

– Я думаю, что скорее верно последнее, – ответила Рианнон. – С тех пор, как умер граф Честерский, у него не осталось источников, по настоящему близких к королю.

– Я согласен, – сказал Саймон. – Скорее всего он просто увидел способ решить сразу несколько проблем.

Пока он принялся объяснять, как понимает намерения Ллевелина, Рианнон поняла, что она уже принята, что она стала членом семьи – вот так, просто. Теперь Саймон оказался в центре внимания – его засыпали вопросами, и у Рианнон появилось время понаблюдать. Ее впечатлило, что женщины участвовали в обсуждении сложных вопросов с таким неподдельным интересом и наравне с мужчинами. При дворе ее отца было совсем не так, Правда, леди Жанна принимала участие в политических разговорах, когда дело касалось ее английских родственников, но это выглядело скорее исключением, чем правилом.

Впрочем, должна была признать Рианнон, она никогда и не добивалась своего участия. Она никогда не питала никакого интереса к государственным делам, если только речь не шла об опасности, грозившей Ангарад Холлу. Ей оставалось только гадать, как отреагировал бы ее отец, если бы она высказала желание поучаствовать в решении подобных вопросов. Но это не имело значения. Рианнон знала, что ее интерес опять угаснет, когда дело не будет касаться ее лично. Однако было здесь и кое что поважнее. Эти женщины, которые с такой страстью спрашивали, наверное, не смогли бы безрассудно бегать босиком по холмам, но они из за этого были не менее свободными. Это чувствовалось в их голосах, в осанке, это подтверждал светившийся в их глазах ум. Потом Рианнон увидела взгляд Джиллиан, обращенный к мужу, и у нее перехватило дыхание. Они не были свободны, эти женщины, – они были пленницами – именно так может быть порабощена женщина, отдавшая свое сердце.

Адам пробурчал, что было бы ошибкой пускать дело на самотек.

– Примирения Пемброка с королем самого по себе недостаточно, если оно не будет означать, что король перестанет править страной с помощью указов. Уж лучше продолжать войну, и я так и скажу Пемброку и скорее предложу ему свою помощь, чем буду спокойно смотреть, как король топчет Великую Хартию.

Рианнон заметила ужас, вспыхнувший в темных глазах Джиллиан, которые тут же опустились к рукоделию у нее на коленях. Голос ее прозвучал звонко, ласково и ровно.

– Но, Адам, есть и другие способы заставить человека посмотреть правде в глаза, кроме как забить его до смерти. Судя по тому, что сказал нам Иэн, корень всех проблем – Винчестер. Если бы убедить Генриха, что Питер де Рош ведет его по неверному пути, он пересмотрел бы свои взгляды, не омрачая сверх меры и без того сложные отношения с баронами.

– Чтобы доказать, что де Бург был не прав, понадобилось двадцать лет, – нетерпеливо возразил Адам. – Мне не хочется терпеть еще двадцать лет правления Винчестера.

– Генрих был вне себя от гнева на Винчестера после унижения в Аске, – задумчиво произнесла Джоанна.