Элинор стояла с открытым ртом.

– Где ты взяла такое? – спросила она благоговейно.

– Это моя мать соткала. Птицы – мой знак. Меня назвали так же, как принцессу из старой валлийской сказки: Рианнон из рода птиц.

– Это была кропотливая работа, – сказала Элинор, пристально глядя в глаза Рианнон.

– Моя мать порой обладает даром предвидения, – призналась Рианнон, чувствуя себя несколько неуютно, но снова вызванная на откровенность вниманием Элинор. – Она заправила станок вскоре после того, как Саймон впервые приехал к нам. Я… Возможно, она как то предугадала, что мне потребуется платье пороскошнее тех, что я обычно ношу.

Элинор помолчала несколько секунд, а затем, не в силах перебороть себя, со спокойной важностью, скрывавшей веселье, произнесла:

– Твоя мать обладает даром предвидения, а ты – нет?

– О, нет, никогда, – уверила ее Рианнон, с радостью отмежевываясь от столь подозрительных способностей.

Саймон предупреждал ее, что о подобных вещах лучше вообще не разговаривать, и после ужасного случая с Мадогом Рианнон была с ним совершенно согласна. Но Элинор вовсе и не помышляла о нечистой силе. Она просто забавлялась. Элинор была абсолютно уверена, что Киква предвидела потребность вовсе не в придворном, а в свадебном наряде, а для этого, учитывая поведение Саймона, особых способностей к волшебству не требовалось.

– Времени сделать из этого платье скорее всего не будет, – сказала Элинор, – но ты не переживай. Если потребуется, у нас найдется достаточно одежды, чтобы нарядить тебя.

В эту минуту доставили ванну, за которой тянулся хвост мужчин, тащивших ведра с водой, и служанок с травами, мылом и полотенцами. Еще одна служанка несла поднос с холодным мясом и хлебом, поскольку обед был уже давно позади, а до ужина оставалось еще несколько часов. Элинор еще больше удивилась, когда Рианнон, вымывшись, переодевшись и поев, предстала перед ней во всей красе. Первоначально она думала, что, может быть, просто благодаря своей неуступчивости Рианнон поймала в силки Саймона. Теперь она поняла, что в девушке было кое что поважнее – какая то странность, намек на дикое, варварское прошлое.

– Насмешек не бойся, – хрипло произнесла Элинор. – Придворные дамы бывают очень жестоки от зависти, но смеяться не станет никто, это уж точно.

Платье, которое Рианнон выбрала на этот вечер, было черное, но так густо выткано золотыми и серебряными нитями и усыпано блестящими драгоценными камнями, что выглядело ярким, словно радуга. Оно не спускалось, согласно последней моде, изящными складками, но было туго стянуто под грудью и ниже пояса, до бедер, после чего резко расширялось. Нижнее платье было светло голубым, настолько светлым, что казалось серебряным под широкими черными рукавами и там, где виднелось на шее. Манжеты и вырез туники тоже были украшены камнями: полированным ониксом, желтым цитрином, золотистым топазом, бледно зеленым хризопразом, туманным хризолитом, аквамарином, аметистом, рубиновым шпинелем и сердоликом. Они создавали сложный узор, который настолько привлекал внимание, что требовались усилия, чтобы отвести глаза.

К тому же Рианнон украсила уши настоящими драгоценностями: алмазами, изумрудами и сапфирами. В последнюю очередь она надела на лоб золотой обруч, чтобы волосы не падали на лицо. С этого обруча свешивались тонкие золотые цепочки, связанные горизонтальными нитями в сеточку, тоже украшенную драгоценностями.

– Ллевелин опустошил для тебя свою сокровищницу? – прошептала изумленная Элинор.

Рианнон рассмеялась. Для нее все это было милыми побрякушками, помогающими в ее деле.