Даже Саймон с Адамом побелели при этих словах, хотя понимали, что они означают скорее плохое настроение, чем плохие намерения. Все были бы более чем счастливы обменять Генриха на Ричарда, но не с кровью брата на руках и на совести. В королевстве многие люди денно и нощно молились о смерти короля по любой причине – но только не через братоубийство.

В целом, визит оказался полезным. Ричард выговорился, обуздал свой нрав и попросил гостей остаться на ночь. Они охотно согласились, еще больше желая услышать, что скажет Корнуолл в спокойной обстановке, чем в гневе. В Оксфорд был отправлен гонец с сообщением семье, что Саймон и Адам останутся погостить и вернутся к обеду на следующий день. За завтраком они обсудили создавшееся положение с поутихшим Ричардом уже более внятно, но, к сожалению, ничего нового он не сказал. Он и кричал на своего брата, и умолял на коленях, но все было тщетно, и больше ничем помочь Пемброку он был не в состоянии. Единственное, что он мог, – это полностью отказаться принимать участие в каких либо будущих действиях против Пемброка, что бы тот ни натворил.

– Мне стыдно, – сказал он, и глаза его сверкали от негодования. – Потому что Ричард Маршал – хороший человек, и то, чего он добивается, – справедливо. Но я не могу поднять руку на своего брата, не могу!

– Разумеется, нет! – в унисон воскликнули Саймон и Адам.

Политические последствия этого шага оказались бы ужасными. Их восклицание было в большей степени эмоциональным, их бессознательно отталкивала подобная идея. Фундаментом самой жизни было то, что человек должен доверять своему кровному родственнику и что кровные узы перевешивали даже клятву верности. И не имело значения, любишь ты или ненавидишь своего родственника. Мужчинам Роузлинда повезло, что они были связаны не только кровью, но и любовью, но в данном случае речь шла о не любви. Ненависть не должна была ослаблять эту связь.

Конечно, всегда существовали негодяи, которые презирали узы крови. Плантагенеты прославились этим, когда сыновья выступали против своего отца, а затем, уничтожив его, нападали друг на друга. Ужасный пример страны, разрываемой войной и изменами, пример честного человека, доведенного до крайности необходимостью выбирать между долгом и совестью, встал перед глазами Адама и Саймона. Они тоже могли молиться о скорой кончине Генриха, но никто из них не поддержал бы Ричарда, используй он силу против собственного брата.

– Винчестер, должно быть, сошел с ума! – воскликнул Иэн, когда услышал рассказ Адама о происшедшем в Уоллингфорде. – Джеффри – один из гарантов свободы Пемброка и возвращения Аска.

– Винчестер – не сумасшедший, – сказала Элинор, – он просто в отчаянии. Он не дурак. Он знает натуру Генриха. Думаю, он собирается продемонстрировать королю, что он его единственный друг, а все остальные ненадежны. Если даже Джеффри, его кузен, станет на сторону «мятежника» Пемброка, Винчестер может сказать: это лишь доказывает, что никому доверять нельзя, и Генрих должен править в одиночку.

Джеффри сидел молча. Его обычно быстро схватывающий ум на мгновение застыл перед ужасом этой дилеммы. Джоанна была белой, как молоко. Их сыновья находились на службе у короля, у него под рукой. И если Джеффри останется верен своим обещаниям Пемброку, что ждет мальчиков? Обычно Генрих был добр к ним и, вероятно, сам по себе не стал бы причинять им вреда, как бы ни разгневал его их отец. Однако когда то де Бург убедил Генриха разрешить взять ему приемного сына Корнуолла, несовершеннолетнего графа Глостерского, под свою опеку, а не оставлять его с матерью на попечении Корнуолла.