Эти рассуждения показались Рианнон несколько странными, но утро было действительно морозным, да и вообще рассуждения большинства женщин при дворе всегда казались ей странными, как и ее логика им, так что она просто сделала так, как предложила ей Маллт, больше не думая об этом. Часовые у задних ворот пропустили ее без слов. Солнце еще не взошло, но небо уже просветлело. Не было ничего необычного в том, что женщины покидали на рассвете замок, отправляясь за ягодами или травами, а уж что касается леди Рианнон, вообще никогда не знаешь, что взбредет ей в голову.

Маллт медленно прошла несколько шагов, шаркая туфлей с распустившейся шнуровкой, чтобы она не слетела с ноги. Как только Рианнон исчезла из виду, она наклонилась и крепко завязала шнурки. Затем она быстро побежала к западным воротам и сказала стражникам, что хочет собрать на берегу свежие водоросли. В этом тоже не было ничего необычного. Миновав ворота, она повернула на север к берегу, пока частокол не скрыл ее, после чего повернулась на восток и побежала во весь дух.

Она быстро настигла Рианнон, которая неторопливо шла, наблюдая за игрой света и тени, создаваемой деревьями, настолько очарованная этой красотой, что уже почти забыла, ради чего покинула замок в такую рань. Когда Маллт произнесла ее имя, она испуганно обернулась и вздохнула от досады, что ей помешали, но затем с радостью продолжила путь, чтобы исполнить свое обещание.

* * *

Оставшись в одиночестве в постели Рианнон, Мэт непрестанно ворочался. Шерсть у него была густая, и он был накрыт одеялами, так что холод его не тревожил. Тем не менее он чувствовал себя неуютно. Ему недоставало теплоты тела Рианнон, ощущения ее дыхания – чего то не хватало. Заурчав, Мэт спрыгнул на пол и зашагал к двери. Здесь он хрипло взвыл, потом еще раз. В следующее мгновение раздраженная женщина торопливо распахнула дверь. Она выругалась, но не ударила кота – Мэт умело пользовался своими острыми когтями и зубами против тех, кто не проявлял к нему должного уважения.

Вой перед дверью зала не имел того же успеха, но уже светало, и люди начинали спускаться вниз ради утреннего туалета, так что дверь достаточно быстро открылась, и Мэт проскользнул в зал. Он со всей осторожностью прокладывал себе путь между еще спящими, пытливо принюхиваясь к свисавшим рукам или поднимаясь на задние лапки, чтобы осмотреть плечо, шею либо лицо. Наконец он нашел то, что искал, – руку Саймона с длинными пальцами, лучше всего знакомую ему часть его тела. Заурчав от удовольствия, Мэт прыгнул вверх и с комфортом устроился на широкой груди Саймона. Спустя минуту глаза его полузакрылись, и он принялся мурлыкать.

За удовольствие шумных вечеров приходится расплачиваться утренним похмельем. Саймон в полудреме связал тяжелый груз, опустившийся ему на грудь, со своим общим недомоганием. Только после того, как до него донеслось мурлыканье, он понял, что произошло. Звуки пилой разрезали распаленный головной болью мозг Саймона. Он пробурчал что то и протянул руку, спихивая кота. Мэт крепко вцепился когтями в одеяло и повис на нем. Несколько его острых, длинных, крепких когтей пронзили одеяло насквозь, достигнув кожи Саймона. Продолжая мурлыкать, чтобы показать тем самым, что он лишь усмиряет своего слугу, а не сердится по настоящему, Мэт укусил Саймона за руку. Боль от когтей и зубов заставила Саймона забыть о похмельной слабости и полностью проснуться.

Он не решился поднять голову, опасаясь, что она взорвется подобно бочке с кипящей смолой, но заставил свои глаза открыться и простонал:

– Мэт, уйди. И заткнись!

Результат оказался совсем не тот, на который надеялся Саймон.