Арминий вспоминал об этом с улыбкой — ведь тогда он славно сражался, пусть даже заодно с римлянами, и остался победителем. Зато, судя по выражению лица Зигимера, тот был близок к отчаянию.

— Если они всегда так предусмотрительны и дотошны, как нам их одолеть?

— Я уже говорил — их надо заставить совершить ошибку, — ответил Арминий. — Они не боги, отец. Они — люди, со всеми людскими слабостями. И, как любые другие люди, временами допускают ошибки.

— Да, ты уже говорил, — произнес Зигимер тоном умудренного жизнью взрослого человека, урезонивающего юного несмышленыша. — Только вот не сказал, как ты предлагаешь все проделать.

— Не сказал, потому что и сам пока не знаю, — произнес Арминий, как молодой глупый отпрыск, признающийся в том, в чем не хочет признаваться. — Но такой способ обязательно должен быть.

— С чего ты взял? — безжалостно спросил Зигимер. — Тебе хочется, чтобы римляне совершили глупость, но ты потратил уйму времени, объясняя мне, насколько они умны. Умные люди потому и умны, что почти не делают глупостей.

— Почти!

Арминий ухватился за это слово, как утопающий хватается за соломинку.

— Это не значит, что они лишены недостатков. Вовсе нет! Никто не может быть все время ловок и умен.

— Никто, — согласился отец.

Но, произнося эти слова, он смотрел не на римлян, строивших укрепленный лагерь прямо в центре Германии. Нет, он в упор глядел на Арминия.

Щеки и уши молодого человека запылали.

— Мы можем их победить, — упрямо повторил Арминий. — Мы обязаны их победить. Если мы позволим им продолжать в том же духе и дальше, они превратят нас в рабов.

Он выдвинул подбородок, бросая вызов Зигимеру, римлянам, всему и вся, что посмеет противостоять его воле.

— Ну, давай! — обратился он к отцу. — Скажи мне, что я не прав.

Зигимер вздохнул, на сей раз глядя на римских воинов, которые рубили, пилили, копали, возводили. Потом снова вздохнул. На лице его отражалось много противоречивых чувств, но радости среди этих чувств не было.

— Если мы попытаемся выступить против них и потерпим неудачу, Германия никогда не скинет цепи рабства, — наконец сказал он.

— Это правда. Но если мы не выступим, она обязательно будет их носить, — возразил Арминий. — Единственная возможность избавить ее от цепей — это подняться и победить. Тогда наша земля будет свободна! Свободна навсегда!

Зигимер снова уставился на римлян и на сей раз не сказал ни слова.

Квинтилию Вару не нравилось сидеть за обедом вместо того, чтобы возлежать, но здесь, в Минденуме, даже стул со спинкой считался предметом роскоши. При виде настоящего пиршественного ложа, тем более при виде нескольких лож, грубые, лишенные утонченности солдафоны принялись бы ворчать. С одной стороны, можно было пренебречь мнением невежд, но с другой — Вар должен был поддерживать с командирами хорошие отношения. И не только потому, что эти люди выполняли его приказы. Просто ему здесь не с кем было общаться на равных, кроме как с военными. Если бы он испортил отношения с воинами, его собеседниками остались бы одни рабы. В захолустье с ограниченным кругом общения не приходится быть очень разборчивым.

Под бдительным, озабоченным взглядом главного повара два кухонных раба — здоровенных, нескладных германца, прислуживавших в трапезной, — внесли в шатер и поставили на стол огромное блюдо с крышкой.