— Кого на кухню и лоджию определить собрался, уж ни Кольку ли?

— Мы о том пока не говорили.

— Тоня! Одумайся! Не нравится Колюньке тот мужик и видно не случайно. Присмотрись, не спеши. Я ни о себе пекусь, но так не хочется, чтоб Кольку какой-то хмырь обижал. Ведь малец и так-то радости мало знал.

— Федь, неужель думаешь, что я сына дам в обиду? Да никогда! А вот за беспокойство о нем, тебе спасибо!

— Привык я к нему. Не поверишь, порой мне его даже не хватает. Теплый он, как будто свой, родной. Иногда бывает как скажет, словно мой воскрес. Даю конфету иль печенюшку, он обязательно пополам разделит меж нами. Заснули с ним на диване, он за шею обнял. И так тепло стало на сердце. Он один не упрекнул Колымой, не назвал корявым. И любит меня вот такого какой есть. Единственный во всем свете считает меня самым лучшим, а за что я и сам не знаю. Мне кажется, что никто в жизни не любил меня как он. Порою, только пойми верно, думаю, что родной сын не любил так как твой Колюнька.

— Знаю, Федя, — отозвалась Тонька тихим эхом, на глаза навернулись слезы.

— Где он? — спохватился Федор.

— Спит. Уложила пораньше. Утром так не хочет вставать в школу. Занятия начинаются рано, а идти далеко.

— Давай я его отвозить буду утром.

— Не надо, сплетни пойдут. Зачем нам лишние разговоры?

— Плевать на них!

— А если до Миши дойдут? Я не хочу!

Федька сразу помрачнел.

— Хочу тебе одну историю рассказать. Это самая настоящая быль, что на Колыме своими глазами видел. Там один начальник зоны завел у себя гусей. Их прокормить не мудро и особого ухода не требуют, к тому же жил он за городом, на отшибе, а совсем рядом озеро, небольшое, но чистое и рыба в нем водилась. Ну, так-то гуси уже потомство вырастили, десятка два гусят. Они уже подросли, а тут по осени перелет начался. Хозяин ничего о нем не знал, а дикие гуси, пролетая над озером, заметили тех домашних, сделали круг над водой и опустились, подплыли к домашним птицам. Долго они кружили вкруг друг друга, все о чем-то гоготали. Те перелетные уже и вовсе шеями стали тереться о домашних, перышки им разглаживать и перебирать, гусыни не против, гогочут так тихо, мягко. Вроде как согласье дали чужакам. Особо одна, самая красивая, белая, как снег, все принимала любовь перелетного, а он вожаком каравана был и позвал за собою домашнюю гусыню. Видно поклялся ей в вечной верности. Она поверила. А когда косяк поднялся в небо, с ним та гусыня, все перелетные вытянулись в свой строй, эта посчитала себя особой и пристроилась сбоку вожака. Вот тут и накинулся на нее весь косяк. Заклевали, забили глупую гусыню, погубили на лету, не признали чужую, ведь в караване нет особых, все одинаковы и равны. Гусыня упала вниз, уже умирая, вожак косяка даже не оглянулся. Пока стая была на земле, он, наверное, много красивых слов сказал подруге, но дальше песен не пошло. Не сумел он защитить ее в первой же переделке. И наверно очень скоро забыл. Гусаки часто меняют гусынь и не растят гусят, о подругах не заботятся, знают, на следующем озере найдут новых гусынь. Потому, любить разучились, а может, никогда не умели. Смотри, не окажись той гусыней в чужом караване, где не только сын, сама станешь чужою и лишней, — глянул в глаза бабе.

— Не поняла! Миша мне в любви не объяснялся, а его стаю я не видела и не знаю! — рассмеялась Тонька.

— Не объяснился? А зачем он тогда приходит?

— Может считает, что еще рано.

— Но он уже много раз был здесь!

— Мы с тобой знакомы дольше и ближе, ты тоже не говорил о любви! — осмелела баба.

— Я что? Еще не убедил? — привстал Федька.

— Успокойся! Сядь! Я совсем о другом! — спохватилась женщина.

— Тонька! Не заводи! Не дергай зверя за усы! — присел Федька и продолжил:

— Так вот закончим о гусях.