|
- С моим Кинастом, - сказала Магда, - слава богу, никаких осложнений нет. - Но зато господин Бук интересней, - заметила Эмми. - Во время его речи на суде я плакала, точно в театре. - Да и вообще! - сказала воспрянувшая духом Густа. - Только вчера он подарил мне сумочку. И она показала позолоченный мешочек, на который уже давно исподтишка поглядывали Эмми и Магда. - Он, видно, получил большой куш за свое выступление, - подпустила шпильку Магда. - Мы с Кинастом за экономию. Но Густа все же была удовлетворена. - Что ж, пойду, - сказала она, - не буду вам мешать. Дидерих вместе с ней спустился вниз. - Если будете пай-девочкой, я провожу вас, - предложил он. - Мне только на минуту заглянуть на фабрику. Скоро кончается смена. - Я пойду с вами, не возражаете? - сказала Густа. Дидерих решил сразу ее ошарашить и повел прямо в цех, где находилась большая бумагоделательная машина. - Вам, вероятно, никогда не приходилось видеть этакое чудище? И он принялся величаво объяснять ей систему тянувшихся во всю длину зала бассейнов, валов и цилиндров, через которую проходила бумажная масса: сначала жидкая, затем все суше и суше, и, наконец, на другом конце машины уже вертелись большие рулоны готовой бумаги... Густа качала головой: - Скажите пожалуйста! А грохот-то какой! А жара! Дидериху этого было недостаточно; он придрался к какому-то пустяку и обрушился на рабочих, а так как под руку подвернулся Наполеон Фишер, виноват во всем оказался он. Оба старались перекричать шум машины. Густа не разбирала слов, а Дидериху, который всегда жил во власти затаенного страха, чудилась знакомая ухмылка, прячущаяся в жиденькой бородке механика, и она, эта ухмылка, означала: помни, что мы с тобой сообщники; она означала открытое отрицание всякого авторитета. Чем больше бесновался Дидерих, тем спокойнее держал себя механик. Само это спокойствие было бунтом! Дидерих, задыхаясь и дрожа от ярости, рванул дверь в упаковочную и пропустил Густу вперед. - Это социал-демократ! - объяснил он ей. - Такой субъект способен на поджог. Но я его не увольняю, как раз его-то я не хочу увольнять. Посмотрим, чья возьмет! Социал-демократов я беру на себя! - Густа с восторженным изумлением глядела на него. - Вам, верно, и в голову не приходило, на каком опасном посту стоит наш брат! Мужество и верность - вот мой девиз. Понимаете ли, мы с кайзером, каждый в своей сфере, защищаем наши священнейшие националистические принципы! Это вам не речи в суде произносить, тут требуется мужество! Густа все понимала, она почтительно склонила голову. - Здесь не так жарко, - сказала она, - а там форменный ад, этим работницам много лучше. - Им? - сказал Дидерих. - Да они здесь, как в раю. Он подвел Густу к столу. Одна из женщин сортировала листы, другая проверяла, третья отсчитывала кипы по пятьсот листов. Все делалось невероятно быстро, листы как бы сами по себе непрерывной чередой летели навстречу рукам, а руки, казалось, растворялись в проходившей через них массе бумаги. Растворялись и руки, и плечи, вся женщина, ее глаза, ее мозг, ее сердце. Все это существовало и находилось здесь только для того, чтобы листы бумаги мелькали в воздухе... Густа зевнула, слушая Дидериха, а он рассказывал, что женщинам платят аккордно и поэтому они бывают бессовестно небрежны. Он уже собрался было накинуться на них за то, что в пачку попал лист с оторванным уголком, но Густа задорно, с вызовом сказала: - Вы воображаете, что Кетхен Циллих вами особенно интересуется. |
