|
- И тебя не отпущу. Агнес в ответ: - А зачем уезжать? Я пошлю папе письмо через мою замужнюю подругу, она живет в Кюстрине <См. Прим.>, и папа подумает, что я у нее. Позднее они еще раз пошли гулять, уже в другую сторону, где блестела водная гладь, где крылья трех ветряных мельниц парусами маячили на горизонте. На причале стояла лодка; они наняли ее и поплыли по каналу. Навстречу им плыл лебедь. Лебедь и лодка бесшумно разминулись, скользя по воде. Под нависшими над берегом кустами лодка сама собой остановилась, и Агнес почему-то спросила Дидериха о его матери и сестрах. Он ответил, что они всегда были добры к нему и что он их любит. Сказал, что обязательно попросит прислать фотографии сестер, - они, наверное, стали красивыми девушками; а если и не красивыми, то, во всяком случае, славными и добродетельными. Одна из них, Эмми, любит поэзию, как Агнес; он всегда будет заботиться о сестрах и обеих выдаст замуж. С матерью же никогда не расстанется, ей он обязан всем хорошим, что было у него в жизни до той минуты, пока в нее не вошла Агнес. И он рассказал о том, как задушевно сумерничал с матерью, о сказках под рождественскими елками его детства и даже о молитве, "идущей от сердца". Агнес слушала его как завороженная. Но вот она вздохнула. - Я бы очень хотела познакомиться с твоей мамой, свою я не знала. Он нежно поцеловал ее, движимый жалостью и смутным ощущением нечистой совести. Он чувствовал: сейчас надо сказать слово, которое всецело и навсегда утешило бы ее. Но он отогнал от себя эту мысль, он не мог. Агнес заглянула ему глубоко в глаза. - Я знаю, - медленно произнесла она, - знаю, что душа у тебя добрая. Но иногда тебе приходится поступать не так, как велит сердце. - Он испугался. А она сказала, словно в свое оправдание: - Сегодня я совсем не боюсь тебя. - А разве вообще ты меня боишься? - виновато спросил Дидерих. - Я всегда боялась слишком самоуверенных и веселых людей. Иной раз, в кругу моих подруг, мне начинало казаться, что я им не ровня и что они, вероятно, презирают меня. Но они ничего не замечали. В раннем детстве у меня была кукла с большими голубыми стеклянными глазами, и когда мама умерла, меня посадили с куклой в комнате рядом и велели не трогаться с места. Кукла уставилась на меня широко открытыми бездушными глазами и как бы говорила: твоя мама умерла, и теперь все на тебя будут смотреть, как я. Мне хотелось положить ее на спину, чтобы она закрыла глаза. Но я не смела. А людей разве положишь на спину? У всех такие же глаза, и порой, - она приникла лицом к его плечу, - порой даже у тебя. К горлу у него подступил комок, он погладил ее склоненный затылок и сказал дрогнувшим голосом: - Агнес, родная моя Агнес, ты не знаешь, как я люблю тебя... Я боялся тебя, да - я. Три года я томился по тебе, ты была для меня недосягаемо прекрасна, изящна, добра. Сердце его растаяло; он говорил ей все, что излил в письме тогда, после их первого свидания в его комнате, в том самом письме, которое и теперь еще лежало в ящике письменного стола. Агнес выпрямилась, она слушала с восторгом, раскрыв губы. Она тихо ликовала: - Я знала, что ты такой, ты - как я! - Мы одна душа, одна плоть, - сказал Дидерих и прижал ее к себе; но тут же испугался вырвавшихся у него слов. "Теперь она ждет, - думал он, - теперь надо сказать". Он хотел этого, но чувствовал себя скованным. Его объятия с каждой секундой ослабевали... Она сделала чуть заметное движение, он знал, - она уже не ждет. И они разомкнули объятие, не глядя друг на друга. Он закрыл лицо руками и всхлипнул. Она не спрашивала почему; только утешающе погладила его по голове. |
