Москва… как много в этом звуке для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось… писал наше все, Александр Сергеевич Пушкин. И вот эти звуки Москвы, которая открылась мне, были зловещими, безумными. Они вливались в сердце и отзывались в нем более частым сердцебиением.

Толпа… это ужасное явление, когда теряется человечность, появляется некий коллективный разум, который не отличается принятием логических решений, но только лишь тех, что продиктованы эмоциями. У толпы всегда должен быть тот, кто ею управляет, по крайней мере, этот координатор должен создать толпу. Речами ли, поступками, ложью, или правдой, уже не играет роли, важно само наличие людской массы с потерей индивидуальности тех, кто эту массу заполняет.

И в Москве я эту толпу увидел. Поймал себя на мысли, что где-то именно так и должен был выглядеть зомби-апокалипсис. Орущие и бегущие куда-то люди с топорами, вилами, что характерно, с тремя зубьями и деревянными. Кто-то и с дрыном бежит. Все суетятся, выискивают что-то.

— Литва…убить… поругание святынь… ляхи… немцы… схизматики, — слова и отдельные фразы отбивали в голове барабанную дробь.

Безумие. Они понимают вообще, хоть кто понимает, что стал инструментом в руках заговорщиков? Есть ли осознание, что многие погибнут? Я еще не очень влился в эпоху, да что там, пока вообще не влился, но тот факт, что немцы или поляки не бараны, которые сами пойдут на заклание, понятен и мне. А шляхтичи польские? Польская школа сабельного боя если не лучшая, то одна из первейших. Сегодня много христианской крови прольется. Кому тогда работать, кому ковать победы русского оружия, если сегодня треть ремесленников Москвы просто сложат головы?

Но меня совесть ничуть не мучала. Не я виноват в том, что творится. Может, именно что я и являюсь единственной жертвой обстоятельств. А вот эти все люди… у них был выбор: идти на улицу и искать кого убить, или сидеть дома и не отсвечивать. Я оказался лишенным выбора.

Не успев появиться в этом мире, я уже сделал две зарубки на своей черной душе. Не жалею. Марина явно впадала в истерику и подставляла меня своими «бесами». Сама прямо святоша как будто! Дмитрий Шуйский? Так он более чем беспринципный, послезнания и только один его вид о многом говорил, однако так я только лишь защищался.

Шуйские — вот главные грешники на этом празднике Сатаны. Нужно было додуматься до того, чтобы через кровь, шагая по костям, убить царя и взойти на его место. Это более, чем беспринципно, это явно преступно.

И оправданий ни тем, что сейчас все, во всех державах, так поступают, ни тем, что иначе нельзя, — не существует. И я так же поступил, но я и есть преступник, преступивший уже все нормы и правила и убивавший множество людей. Значит Шуйский, как и я? Ну а двум львам в одной клетке никак.

— Государь! Я одного своего человека пошлю на свое подворье! — не спросил, но лишь поставил меня в известность, Басманов.

Я заметил у него явные перемены в отношении меня. Не нужно быть искусным психологом, или обладать паранормальными способностями, чтобы видеть, как человек к тебе относится. Если ранее, как только состоялось то наше знакомство и Петр пялился на голую Марину, Басманов был моим рабом, то сейчас в его голосе прорезались нотки властности и лишь желание показать пиетет, но не он сам.

А что я хотел? Басманов должен был меня, то есть, Лжедмитрия, который был ранее в этом теле, неплохо знать. Теперь же и моя речь и манера держаться и, вероятно, решения, да все, просто вопило, что «царь то не настоящий!» Тогда почему он все еще со мной? Ведь самый удобный момент, чтобы схватить меня, связать, да Шуйскому предъявить. Подозреваю, что Басманов оказался и достаточно сообразительным, чтобы понять, что именно произошло в палатах Кремля и кто убил и Марину и Дмитрия Шуйского.