Шейх, абсолютный и самодержавный правитель Кардизазана, воочию убедился, что я спас его гарем!

Толпа одалисок внезапно отхлынула от меня, и перед моими глазами предстал он, абсолютный и самодержавный. Без всякой благожелательности он смотрел на то, как я маюсь в одиночестве посередине огромного водяного матраса, на котором только что забавлялся с шестью его женами.

В моей жизни бывали случаи, когда я испытывал некоторые затруднения в выборе единственно верного слова, пытаясь с достоинством, без моральных потерь, выбраться из какой-либо вязкой ситуации. И далеко не всегда это удавалось.

Может, я что-нибудь и придумал бы, будь у меня минута-другая на размышление. Или будь Шейх Файзули один...

Но он был не один. За его спиной стоял некто, кого я сначала принял за Кинг-Конга, с которого содрали шкуру. Потом я разобрал, что это все же человеческое существо, только неправдоподобно высокого роста. А если говорить о его мускулах, то лучше было бы сказать, что это не мускулы, а сплошное пособие по анатомии.

«Эге, – сказал я себе, – этого малого не возьмет и топор!»

Мне не надо было говорить, кто это. Не я ли сам призывал его сегодня?..

Тут перед моими очарованными глазами развернулась очень поспешная и очень странная церемония.

Вероятно, ни один человек в мире не был свидетелем подобного, но я бы с радостью согласился уступить свое место в партере кому угодно.

Шейх Файзули стоял на прежнем месте, а его шесть розовогрудых и спелых жен – шеренгой перед ним.

Еще раньше Шейх Файзули рассказывал мне, что в его стране все, что требуется от мужчины, чтобы развестись с женой, – троекратно повторить: «Я развожусь с тобой».

Это было как раз то, что произнес Шейх Файзули.

Восемнадцать раз.

Шейх Файзули повернулся и пронзил меня взглядом черных, свирепо сверкнувших глаз. Бывшие жены продолжали стоять как стояли. Харим Бабуллах с устрашающим видом поигрывал мускулами.

Ну и что же?

Это было не важно. Потому что к этому времени я уже знал, кто меня подставил, как и почему. Улик было достаточно, более чем достаточно.

Я соскользнул с водяного матраса и направился к Шейху. И к Бабуллаху тоже, потому что он находился недалеко от Шейха. Разумеется, совсем недалеко. У меня было странное ощущение, когда я смотрел на этого малого.

Но это был мой час, и я собирался его использовать должным образом. Выжать из него все возможное. Выдоить, как корову.

Поэтому я выпрямился, чтобы быть как можно выше, и с улыбкой от уха до уха сказал:

– Вы все испортили, Шейх.

Я видел, как в его темных глазах заплясали, заметались огоньки, – на что ушла целая минута, – и он понял. Или по крайней мере начал понимать.

А вот Харим Бабуллах, к сожалению, не понял. Более того, моя дружеская улыбка показалась ему, вероятно, оскалом тигра, и он счел, что я нахожусь в угрожающей близости к абсолютному повелителю Кардизазана. Особенно учитывая то, что этому предшествовала моя пляска на водяном матрасе.

Харим уже начал вздымать свою руку. Левую, поскольку Шейх находился справа от него. Да и я был ближе к левой его руке, чем к правой, что значительно упрощало его задачу. Я увидел кулак, величиной с самый большой, увенчанный призом турнепс, какой иногда можно встретить на сельской ярмарке. Это было нечто бледно-лиловое – самый омерзительный цвет! – и бесконечно уродливое. И Бабуллах смотрел на меня своими глазами величиной с кофейные блюдца и какого-то землистого, я бы сказал – могильного оттенка. Смотрел бесстрастно, спокойно, будто примеривался к работе, которую нужно выполнить.

Он возносил руку, увенчанную кулаком-турнепсом, все выше и выше, явно намереваясь обрушить ее с этих высот, подобно грому и молнии, на мою голову.