— У меня тоже кое-что ломит, так что сочувствия от меня не дождешься, — сказала она с кислым видом. — Завтрак готов? — Ей было до смерти обидно, что Нед радовался жизни, катаясь по окрестностям с Эммой, в то время как она была вынуждена остаться в заведении и работать. Она даже ночью почти не спала: так из-за этого себя накрутила, напрочь позабыв о том, что мысль об этих прогулках пришла в голову ей, а вовсе не Неду.

Уэлкам опустила ноги на пол, оправила длинную полосатую юбку, но с места не двинулась.

— Я уже испекла на завтрак лепешки для Неда и этой леди. А потом замесила тесто и нажарила оладий для девиц, но я могла бы с равным успехом накормить их цыплячьими головами, поросячьими хвостиками и пастернаком — все равно благодарности от них не дождешься. Но я не нанималась готовить завтраки по три раза на дню, в особенности для тех, кто этого не ценит. Так что сегодня утром я больше ничего готовить не буду — даже пальцем не пошевелю. Вот так-то вот.

— Где Нед?

Уэлкам мрачно на нее посмотрела.

— Я собрала им кое-какой еды, завернула в клетчатую скатерть и уложила все это в небольшую корзинку, а потом они вскочили на коней и умчались бог знает куда. Он — в новой, чистой рубашке, а она — в платье для верховой езды, вся такая возбужденная… Уже несколько часов минуло, как они уехали. Если хочешь знать, есть во всем этом какая-то чертовщина.

— Да ничего я не хочу знать! Разве я тебя о чем-нибудь спрашивала? — ответила Эдди. — И вообще: тебе-то какое до всего этого дело?

Уэлкам неопределенно пожала плечами.

— Ты собираешься кормить меня завтраком? — спросила Эдди.

— Нет, мадам, не собираюсь.

Эдди вздохнула.

— Ты всегда будешь мне перечить?

— Если тебя что-нибудь не устраивает — я мигом отсюда съеду. Ты только слово скажи. — Уэлкам ухмыльнулась и, опершись о столешницу, поднялась со стула. — Ладно, так и быть, дам тебе хлеба с джемом. Эта привезла в своем сундучке кувшинчик айвового джема, сегодня утром отдала его мне и сказала, чтобы я тебя угостила. Девиц я, конечно же, джемом не угощала. В один прекрасный день я накрошу кукурузного хлеба, смешаю с пареным горохом, добавлю сусла, вылью эти помои в корыто и заставлю их съесть без ложки. Кстати сказать, точно так же кормили когда-то детей рабов.

Эдди наклонилась вперед и, пристукнув одним кулачком по другому, спросила:

— Тебя так, что ли, в детстве кормили?

Лицо у Уэлкам словно окаменело. Оправив ярко-красный головной платок, она отвернулась, подошла к сушилке для посуды и взяла большой разделочный нож. Достав из шкафчика начатую буханку хлеба, она отрезала ломоть, положила его на тарелку, а потом, прихватив масленку и кувшинчик с джемом, отнесла все это на стол.

— А ведь ты была рабыней, верно? — спросила Эдди.

— Я была еще совсем молоденькой, когда пришла свобода, — сказала Уэлкам, не отвечая на вопрос впрямую.

Эдди не стала на нее давить. Щедро намазав хлеб джемом, она некоторое время молча жевала, погрузившись в размышления. Потом спросила Уэлкам, есть ли на сундучке Эммы замок.

Уэлкам никак на ее слова не отреагировала, но, в свою очередь, задала ей вопрос:

— Как же ты допустила, чтобы он вот так ее увез — даже не в двуколке? Она, правда, очень хотела прокатиться на лошади, но бокового дамского седла у тебя-то ведь нет, верно? Вот она и уселась верхом, как мужик. Выглядело это, доложу я тебе, не лучшим образом.

Эдди с любопытством на нее посмотрела.

— Во второй раз спрашиваю — тебе-то какое дело?

— Говорю же — неважно это выглядело.