Доннаха смотрит на меня с заботой и нежностью, и вдруг я проникаюсь к нему симпатией. Я не знаю, какой он муж, но Доннаха хороший отец. Он не заслуживает того, что Бекки с ним сделала. Но мой рот на замке. Это не мое дело.

– Что ж. – Он оглядывается, затем смотрит на меня, будто читает мои мысли, и хочет что-то сказать. Может, у творческих людей действительно развито шестое чувство. Но, что бы то ни было, он передумал и говорит: – В холодильнике полно еды, угощайся. Мальчики, увидимся утром. – Он целует детей и уходит.

Я сижу с детьми, мне так уютно с ними, когда они такие тихие и сонные. Киллин любит обниматься, и его теплое тело и мягкое дыхание как бальзам на душу.

В одиннадцать тридцать, намного раньше, чем я думала, возвращаются Бекки и Доннаха. Бекки бросает на меня укоризненный взгляд и поднимается наверх, не проронив ни слова, опять чувствуется напряжение между ними. Так бывает перед ссорой. Доннаха неторопливо подходит ко мне, пока я собираю свои вещи.

– Мальчики сразу отправились спать, – говорю я нервно. – Киллин дважды спускался вниз, один раз за водой, а второй раз он спросил, что будет, если смыть в туалете карточку Покемона. Не переживай, я ее выудила оттуда.

Он не улыбается.

– Хорошо, спасибо, Аллегра.

Его руки в карманах, и он оглядывается, будто проверяет, не подслушивает ли кто. Я не могу с ним ничего обсуждать.

Я торопливо собираю вещи и ухожу.

– Доброй ночи, Доннаха.

Я поднимаюсь к себе в квартиру, бросаю вещи, беру мягкое флисовое одеяло, в которое Бекки завернула свое потное от секса тело, и снова выхожу в сад с вчерашним стейком. Я кладу его на лужайку, в том месте, где мне разрешено быть, чтобы не беспокоить хозяев. Я сажусь на скамейку и зажигаю сигарету. Через несколько минут на пороге тайного сада появляется Доннаха. Я зажигаю еще одну сигарету. Он подходит ко мне. Может, ссора уже закончилась. А может, и не начиналась.

– Не знал, что ты куришь, – говорит он.

– Я не курю.

Он садится рядом, но на достаточном расстоянии, чтобы не нарушать приличий.

– Я тоже. Угостишь? – спрашивает он.

Я протягиваю ему пачку и зажигалку.

Он зажигает, вдыхает, собирается что-то сказать, чтобы заполнить тишину, но потом, наверное, улавливает мое настроение – или ему просто лень что-то говорить, и он молчит. Необычно для него. Я ему благодарна. Оказывается, он умеет молчать, а я и не подозревала об этом. Я не свожу глаз с лужайки.

– Что там? – спрашивает он.

– Вчерашний стейк. Для лисицы.

– Ты ее видела? – спрашивает он. – Бекки решила, что у меня галлюцинации.

– Да нет, я видела ее несколько раз. Думаю, это самка. Она приходит почти каждую ночь. Кажется, у нее лазейка за сараем.

Он смотрит в сторону сарая, хотя сейчас слишком темно, чтобы что-то разглядеть.

– Как ты догадалась, что это самка? – спрашивает он.

– По соскам. У нее молоко. Я погуглила, хотя могу и ошибаться. Думаю, это она включила сигнализацию, когда вы были в отпуске, – объясняю я.

Он затягивается сигаретой.

– Буду честен, – говорит он, – полицейские сказали, что видели тебя, когда приехали на вызов. Они решили, что ты вела себя очень подозрительно.

– Что?! – кричу я. – Я проверяла, не проник ли кто в твою студию. Ради тебя. Бекки позвонила мне, чтобы узнать, все ли в порядке.

– Она сказала, что ты запыхалась.

– Я была в саду, с лисой.