Я бы сейчас с радостью добралась до дома любым другим способом, но тут только он. Он, его провонявший рыбой фургон Чубакки и таблетки джетлаг, они уже выветрились. Сна ни в одном глазу, придется быть настороже, чтобы он не притормозил где-нибудь на обочине и не пристал снова. Поэтому я отворачиваюсь от него, прижимаюсь головой к холодному окну и притворяюсь, что сплю, пока он гонит по обратной дороге, врубив музыку на всю громкость, курит одну сигарету за другой – и ни единого слова до самого дома.

Джейми нет. Мэрион нет. Циклопа нет. Их можно вычеркнуть из моего списка.

Пасха закончилась. Понедельник – выходной, мне пора возвращаться в Дублин, но у меня смешанные чувства по этому поводу. Я привыкла грустить, покидая дом. Возможно, новорожденный малыш в глубине моей души помнит ощущение брошенности, после того как перерезали пуповину. Возможно, я просто не знаю, зачем я туда возвращаюсь. И я до сих пор не сделала то, ради чего переехала в Дублин. Я уезжала чуть ли не под звуки фанфар! Меня провожали в эту экспедицию с благословением и надеждой, но я редко звоню или пишу людям, оставшимся дома, и я еще не выполнила свою задачу. Не о чем говорить. Они продолжают жить, а я застряла в этом тупике.

Я волнуюсь за папу. Не знаю, что делать, уехать или остаться с ним. Он не спал, когда я вернулась домой в четыре утра, проверял рояль и дедушкины часы, искал мышей. Я сидела в постели и слушала, как он бродит из сарая на заднем дворе в прихожую, к часам, и снова в сарай, туда-обратно, туда-обратно, ищет инструменты и мышеловки.

Я рада уехать из этого дурдома.

Мне страшно уезжать из этого дурдома.

Он всегда был особенным. Водил слишком быстро, но всегда повсюду опаздывал. Позволял мне спать до полудня и кормил мороженым в полночь. Будил посреди ночи, чтобы показать, как паук плетет паутину на окне в лунном свете, или на заре – чтобы прогуляться по берегу и поискать крабов, переворачивать камни и разглядывать живущих под ними мелких существ. Он устраивал крабьи забеги, на валуне, где мы выбирали своего краба и болели за него, затем возвращались домой, передвигаясь боком, как крабы, и щелкая руками в воздухе на потеху прохожим. Он во всем находил чудо, смотрел вглубь вещей и никогда не разрешал говорить «фу» или бояться трогать что-то из мира природы.

– Видишь ли, Аллегра, жизнь совсем рядом, прямо у нас под носом. Достаточно перевернуть камень – и ты все увидишь. Ничто не бывает таким, каким кажется на первый взгляд. Всегда есть что-то еще, и только от тебя зависит, захочешь ли ты это узнать.

Но без его советов все было именно таким, каким казалось. Одна я переворачивала камень и не находила совершенно ничего интересного, лишь гальку и лужицы воды. Я могла битый час бродить по берегу и так и не заметить краба. Он был моими глазами, но не только, он был моим воображением.

Когда в возрасте пяти лет я уехала в школу-пансион, я будто попала на другую планету. Так вот как, значит, живут другие люди. Больше не надо расстраиваться, что я переворачиваю камни и не нахожу под ними ничего интересного, я теперь жила с людьми, которые наступали на камни и переступали через камни и ни разу не задумывались, что под ними. С такими же людьми, как я. В школе-пансионе мне было спокойно. Дисциплина. Расписание. Порядок и рутина.

Когда я закончила школу и не попала в полицейскую академию, вместо того чтобы ехать в Типперэри и продолжить обучение в колледже Тэмплмор, планируя для себя четко упорядоченную и регламентированную жизнь, я вернулась домой. Остров, которого мне так не хватало, снова стал будничным, обычным. Большинство ребят моего возраста уехали в университет или перебрались в Корк или Лимерик, или Дублин, или даже Австралию и Америку на заработки. Те, кто остался, имели на то причины. А какая причина была у меня? Я осталась, потому что я неудачница. Я не знала, чем еще заняться.