Тут же зажглась сигнальная лампочка. Штурман Ермолаев передал:

- Нашли! Вот она - главная цель!

Балебин чуть взмыл вверх и положил ДБ-3 на боевой курс. Пора!

На окраине, там, где находился Преображенский, захлебывались зенитки и всполохи разрывов озаряли все небо.

Пора!

Штурман Ермолаев, еще раз уточнив местонахождение цели, уверенно нажал на рычаги бомбосбрасывателя.

Оглушительный взрыв потряс город. Пламя взметнулось вверх, длинными сверкающими языками рванулось в притихшие затемненные улицы.

Темные, непроницаемые окна зданий вдруг ярко и широко осветились. Одно, второе, третье... Там, за окнами, метались тени.

Балтика дала о себе знать своевременно!

Василий Балебин отвернул вправо, вышел на береговую черту, прошел каменистые шхеры и там, над Финским заливом, в заранее условленном секторе пристроился к самолету Преображенского.

Экипажи взяли курс на свою базу.

Над дорогами к Тихвину

Стояла осень сорок первого. Беспрерывно гремела канонада. Немецкая дальнобойная артиллерия обстреливала жилые кварталы, заводы, школы... Над головами ленинградцев воющий визг снарядов сливался с завыванием зимней пронзительной бури Снег белыми волнами поднимался с промерзлой земли, высоко кружился над домами, а потом бешено мчался над городом. И даже не снег, а куски колючего льда били по глазам. Ветер, словно острыми иглами, пронизывал до косточек тело, свистел в телеграфных проводах, леденил души.

А в запорошенной дали, где ничего не было видно, лежали немцы, как призрачные тени. Город близко, город рядом. Просторный. В нем можно, казалось им, фашистам, согреть свою душу. Отдохнуть. Нажраться.

Заросшие, грязные, издерганные, в надежде на близкое разгулье, они шли и ползли на город, как только что вылупившаяся саранча. За ними зияли могильники-блиндажи, куда загоняла фашистов корабельная артиллерия наших главных калибров, удары с фортов и крепостных пушек, атаки с воздуха. Лучшие укрепления, воздвигнутые гитлеровцами у самых стен города, стали для них адом.

В один из мрачных блокадных дней мне сообщили, что тяжело заболел отец. Я побывал у родителей, в доме № 9 по каналу Грибоедова.

Не успел я скинуть шинель, как в дверь нашей квартиры кто-то постучался. На пороге стоял Преображенский.

Евгений Николаевич быстро снял кожаный реглан, положил шлем на стул, окинул все пытливым взглядом и осторожно подошел к кровати отца. Мы понимали друг друга, ничего не говорили и даже, как я помню, не поздоровались.

- Отец, - тихо позвал Преображенский.

Я увидел, как по отцовской впалой щеке скатилась слеза.

Отец повернул к полковнику голову. Моя мать, совсем поседевшая, стояла здесь же согнувшись. Стояла у постели умирающего и тихо плакала.

- Отец! - дотронувшись рукой до его плеча, сказал Евгений Николаевич. Неужели ты не дотянешь? Крепись!

Отец лежал в военной гимнастерке, как солдат, который все сделал, что мог сделать в жизни.

Голод страшнее бомбы, грознее врага. Голод методично убивал теперь ленинградцев.

Отец силился что-то произнести, ему хотелось сказать несколько слов.

- Отвоевался наш отец, - тихо сказала мать и добавила: - Торопитесь! Вас ждут в полку. Там вы нужнее. Желаю победы!

А за окном кружила и завывала в разорванных крышах снежная вьюга.

39-й немецкий армейский корпус генерала Шмидта спешил к Ленинграду. Он должен был ударить на Тихвин, чтобы замкнуть второе кольцо блокады вокруг Ленинграда.

Большая дорога на Тихвин соединяла наш город с Москвой. Последняя нить. Чтобы прервать эту нить, фашисты бросили сюда отборные силы. Механизированные колонны прокладывали дорогу.

Но вскоре немецкому командованию стало ясно, что лобовой атакой Ленинград не взять. И фашисты бросили крупные силы к Тихвину, рассчитывая соединиться с войсками финнов на реке Свирь.