- Смотри, - говорит мне штурман, - наши моряки пошли в атаку! '

И впился глазами в окошко кабины.

Преображенский ведет самолет вдоль шоссейной дороги на Тихвин. Не дорога, а кладбище. Пейзаж кругом жуткий. Взорванные, но еще дымящиеся танки. Расколотые кирпичные здания, водокачка. Обгоревшие стропила. На кроне одинокого дерева двумя легкими колесами повисла пролетка. Скрюченные и порванные телеграфные провода. Перевернутые грузовые автомобили, а рядом выброшенные взрывами мертвые водители. Не зря немецкие солдаты прозвали Тихвинскую дорогу дорогой смерти.

Крепкий мороз. Ноги стынут даже в унтах. Руки примерзают к перчаткам. Но сердце наполняется радостью. Немцы, конечно, не забудут этой дороги.

Догорающий костер. Вокруг костра сидят, сгрудившись, "завоеватели". Высота полета не больше ста метров. Мы проходим совсем близко. Приткнувшиеся к скирде фрицы не шелохнулись. Они замерли.

Там, за синеватой далью, действуют народные мстители. Целый партизанский край образовался в тылу у немцев. Земля горит под ногами фашистов и здесь, под Великим Новгородом, и под Псковом, и под Великими Луками.

Позже мы узнали, что по дороге, над которой мы летели, спасались бегством некоторые немецкие части из 3-й и 12-й танковых дивизий, 20-й мотопехотной и совсем свеженькой 16-й пехотной дивизии, переброшенной из Нарвы. Все они были крепко потрепаны нашими бомбардировщиками. В Нарву ходили летчики Иван Шаманов, Петр Летуновский, Александр Разгонин, Аркадий Чернышев, Михаил Советский, Юрий Бунимович.

10-я дивизия хотела вырваться из кольца, в котором оказались войска генерала Шмидта, но еще на полпути до Тихвина дивизия потеряла половину своего состава. Ее активно уничтожала наша морская бомбардировочная авиация.

Чуть в стороне от дороги мы увидели каменную громаду старинного Тихвинского монастыря - древнейшую страницу российской истории. Монастырь горел. Оползала земля, рушились кирпичные своды.

На окраину города врывались воины Красной Армии.

Советские танки, подскакивая на ухабах, продвигались к городу с трех сторон.

Баянист

Мы только что приземлились. Летели в пепельной дымке, в моросящем дожде. Временами дождь висел над нами, как паутина, застывал на стеклах штурманской кабины, оставляя мелкие ледяные стежки на фюзеляже.

Преображенский быстро вышел из кабины и приказал готовить самолеты к очередному вылету.

Техники, механики и мотористы сразу же приступили к работе.

- Товарищ полковник, вы ведь очень устали. Может, наша "шестнадцатая" не пойдет на задание? - предложил техник Колесниченко.

- Никак нет, - чуть смутившись оттого, что его усталость замечена, ответил Преображенский. - Обязательно полечу.

Не хотелось Евгению Николаевичу признаваться в том, что и ему свойственны человеческие слабости. "Командир всегда должен показывать подчиненным пример выносливости, собранности, выдержки, как бы порой трудно ни было", - вспомнил он наставления своего инструктора по летной школе Героя Советского Союза Василия Сергеевича Молокова.

Вечерняя лиловая морось сгущалась. От ближайшей стоянки спешил комиссар Оганезов. Вся его фигура выражала нетерпение:

- Вы слышали новость? Подполковник Тужилкин нашелся. Шифровку только что получили.

- А я что говорил? - воскликнул полковник. - Старик Тужилкин найдется. Эт-то, батенька, живучий старик!

Усталость словно рукой сняло. Глаза Преображенского мгновенно стали веселыми, молодыми, к нему вернулась привычная бодрость.

Еще несколько дней назад Тужилкин, отправившись на боевое задание в плохую погоду, радировал с пути: "Возвращаюсь на базу", но как ни ждали его, так и не вернулся.