— И ничего тут мудреного нет, — упрямо гнул свое Амброзио. — Я отец, стало быть, все вещи моих детей принадлежат мне.

Но в его голосе уже не было прежней убежденности. Одно было ясно: спор о табакерке будет продолжаться только между Амброзио и доном Джузеппе. У Луиджии вообще не было права голоса, у детей тем более. Саулина, законная владелица табакерки, была вынуждена молчать, но не спускала глаз с талисмана, полученного из рук Наполеона Бонапарта.

— Да какой ты отец! — сквозь зубы пробормотал священник.

— По закону отец я.

— Бог тебя прости! — всплеснул руками священник. — Для тебя Саулина всегда была ублюдком, цыганским отродьем. А теперь, как дошло дело до табакерки, сразу дочерью стала!

Больше всего на свете ему хотелось заполучить табакерку, хотя он от души проклинал безбожных французов, взбаламутивших мирную деревню.

Физиономия Амброзио тем временем посинела от злости.

— Да разве не вы мне говорили, что как добрый христианин я должен простить? — попрекнул он священника.

— Конечно, конечно, — забормотал тот и даже замахал руками. — Я тебя не упрекаю за доброе дело, совершенное тогда. Я тебя осуждаю только за жадность, проявленную сейчас. Помнишь, что говорил Иисус богатому человеку?

— Нет, — растерялся Амброзио.

— Он говорил: «Продай все, что у тебя есть, и раздай бедным. Тогда обретешь сокровище на небесах».

— Но почему именно я? — завопил Амброзио, чувствуя себя жертвой какого-то мошенничества.

— Потому что сегодня на месте того богача — ты.

— А бедный кто?

— Церковь бедна, — напомнил дон Джузеппе и поднялся из-за стола, собираясь покинуть смиренное крестьянское жилище. — Церковные пожертвования распределяются между самыми нуждающимися.

Среди крестьян, толпившихся у входа, поднялся ропот. Амброзио решил, что все согласны со словами священника. Ему хотелось разогнать толпу, но не посмел. То, что случилось, затрагивало всю общину.

— Эй вы, не стойте там у входа! Из-за вас ничего не видать! — крикнул он все же.

— А вы зажгите свечу, Амброзио, — посоветовал кто-то. — Небось теперь, когда ваша дочка разбогатела, на сальной свечке не разоритесь.

— Где это она разбогатела? — рассвирепел Амброзио. — Может, эта маленькая бродяжка съездит в миланскую курию и скажет: «Этой табакеркой я хочу выкупить участок земли на три пертики»? Я-то мог бы это сделать, а она нет. Как же ты говоришь, что она богата?

Он высказал вслух то, что было у всех на уме. Все селение Корте-Реджина целиком принадлежало папской курии, и крестьяне гнули спину на чужой земле. Раз в год приезжал поверенный и собирал дань деньгами и натурой согласно договору аренды, который обновлялся каждые пять лет.

А вот участок позади церковного огорода, где земля самая прекрасная и тучная во всей округе, был свободен. Раньше Амброзио даже мечтать о нем не смел. Теперь же он живо представил себя хозяином этой земли, ведь за золотую табакерку участок наверняка можно было бы выкупить.

— Ты сказал «участок на три пертики»? — зловеще переспросил дон Джузеппе.

— Я сказал «участок на три пертики», — повторил хитрый крестьянин.

— Тебе никогда не удастся его выкупить, — торжественно заявил священник.

Участок, на который намекнул Амброзио, уже много лет составлял предмет вожделенной мечты самого дона Джузеппе, и теперь у него ревниво заныло сердце.

— Это почему же? — притворно удивился крестьянин, прекрасно знавший, что священник сам положил глаз на спорную землю.