— Жизнь, знаете ли, заставляет! — Я положил диктофон под сосенку, присовокупил к нему «булавку». — Давайте-ка отойдем в сторону.

Мы удалялись от звукозаписывающего арсенала, пока я не посчитал расстояние достаточным.

— Слышали о некоем Виталии Марголине? — спросил я, закуривая.

— Это доктор, которого нашли убитым в подвале собственной клиники. А на улице, рядом с клиникой, еще четыре трупа.

— И пятый неподалеку, в сером «Фольксвагене»… Что вы думаете обо всей этой истории?

Бакланов пожал плечами и тоже достал пачку сигарет.

— Я о ней уже не думаю. Информации никакой. Менты, когда их расспрашиваешь, сразу становятся неразговорчивыми. Говорят, в интересах следствия начальство запретило распространяться. Даже о существующих версиях молчат. — Он прикурил. — А вы каким боком к этому делу прислонились?

Я ответил на вопрос вопросом:

— Но у вас, наверное, есть собственная версия?

Он хмыкнул:

— Версия-то есть. Но я не из РУБОПа. Меня интересуют громкие дела. На которых можно сделать убойный материал. А здесь скорее всего наркотики. Нет смысла тратить время.

Это был откровенный цинизм, но иного я и не ожидал. В конце концов, девяносто процентов журналистов — циники. Грязь, в которой они копаются, к романтизму не располагает.

— А если Марголина грохнули вовсе не из-за наркотиков? А если шансы на убойный материал есть?

Он сразу подобрался:

— Что вы имеете в виду?

— К примеру, торговля младенцами. Или больше того — человеческими органами.

— Человеческими органами?! — Он фыркнул. — Кому нужны сердца или почки младенцев? Что-то я не слышал, чтобы новорожденным делали пересадки…

— А если кто-то овладел технологией, позволяющей вырастить из младенческого сердца полноценный донорский материал? В сокращенные сроки, понимаете?

— Понимаю, разумеется… — Он задумался, делая быстрые затяжки, одну за другой, одну за другой. Потом затушил окурок о подошву и подытожил: — Мы ходим вокруг да около. Какой в этом деле интерес у вас?

Наживка была проглочена, и теперь следовало подсекать. И я подсек — рассказал ему, что знал. Без истории с Арчи Гудвином, разумеется, и только до того момента, как меня похитили. Не упомянул я о своем нанимателе и кое о чем другом: должно же что-то остаться и на потом. Хрустальные шкатулки тоже оказались за пределами моего рассказа.

У Бакланова, помимо репортерского цинизма, была и репортерская интуиция.

— Да, тут может быть не только убойный материал, тут может родиться сенсация. Да еще с выходом за кордон! — Его серые глаза подернулись поволокой мечтательности; он уже видел себя известным не только в масштабах северной столицы, он получал Пулитцеровскую премию. — Но каковы гарантии?

— А гарантий нет. — Я развел руками. — Могу только сообщить вам, что не стану претендовать на дележ гонорара. Все лавры общественной известности достанутся вам. Мне, при моей работе, они противопоказаны.

Он вновь задумался. Я терпеливо ждал.

— Слушайте, — сказал он наконец, — на кого вы работаете? Только не надо мне лепить горбатого, будто серчали на злых дядек из-за бедных несчастных малюточек!

— На кого я работаю, это секрет. Пока секрет… В интересах вашей же безопасности. А что касается злых дядек… Подумайте сами, с чем мы останемся, если у нас начнут отнимать еще и наших детей.

Эта фраза пробила даже репортерский цинизм. Кто из нас не мечтает оказаться в спасителях человечества?

— Вы романтик.