– Отец Мартин… – произнес Габриэль.

Священник ничего не ответил. Габриэль учтиво вышел из кельи, но вскоре Мартин, закончив молитву, позвал его обратно.

– Здравствуй, Габриэль, – произнес святой отец.

– Рад видеть вас, отец Мартин, в добром здравии, – произнес гость.

– Присаживайся, – отец указал на деревянную табуретку.

– Спасибо. Я ехал всю ночь и предпочел бы постоять, – ответил Габриэль.

– Как пожелаешь. Габриэль, ты, наверное, уже понял, что просто так церковь не стала бы тебя дергать.

– Случилось что-то нехорошее?

– Случилось.

– И от меня, как обычно, требуется кого-то найти и убить?

– Не совсем. Убить это существо невозможно.

– Невозможно? Отец, вы шутите? Вы знаете меня сотни лет. Я могу убить любого. Я никогда не подводил.

– Знаю, Габриэль, знаю. Мы очень ценим тебя и уважаем. Ты воистину самый удивительный и могущественный представитель нашего вида. Но сейчас выпал непростой случай. Повторюсь, убить того, кого тебе придется найти, невозможно.

– Отец, просто положитесь на меня, я лучше знаю, что могу, а что нет.

– Я понимаю. Но тут дело не в тебе.

Габриэль недовольно сложил руки на груди.

– Хорошо, отец Мартин, рассказывайте тогда детали.

Ева

Ева с Сашей сидели на полу, опершись на стену. Держались за руки. Девочка положила голову своему роботу на плечо и смотрела на огонек лампы, мерцающий в другом конце комнаты. По крыше барабанил дождь, а молния за окном прочерчивала в пространстве замысловатые неоновые линии, которые исчезали в ту же долю секунды. Следом за потоком электронов с неба шла звуковая волна. Гроза была близко, и гром рокотал буквально через мгновение после разряда.

Саша рассказал Еве, как отключил себя после того, как демоны ворвались в изолятор и покалечили его тело. Рассказал про то, как спустя столетия его починили, и он взял себе псевдоним. Рассказал о борьбе с современным религиозным режимом. Ева же была кратка в своей истории об оползне. Что можно рассказать, оказавшись парализованной во тьме на почти полторы тысячи лет? Весь ее мир тогда сузился до воспоминаний о прошлой жизни и о том, что ее отец сейчас в аду, а она не может никак ему помочь. Она лежала все эти годы, копаясь в своей памяти и мечтая о смерти, которую не могла получить как подарок, как спасение. Она мечтала потерять рассудок и уйти в забвение, но ясность ума пытала ее все это время. Понимание того, что отец сейчас страдает, вводило Еву в отчаяние. Бытие нависло над ней многотонным камнем и держало девочку под миром, наполненным радостью от простых движений, которые не способен осознать свободный человек или любое другое сознание, заключенное в какой-либо форме. Рабство жителей Африки показалось бы раем по сравнению с рабством Евы. Ограничение свободы может быть настолько разным, что это сложно осознать, пока тебя не ограничат в передвижении и восприятии. А понимание того, что ее близкий человек сейчас мучается в преисподней, умножало боль девочки. Пытка Евы была несоизмеримо мучительна в сравнении с любыми телесными наказаниями, ведь ни одна пытка в истории человечества не длилась тысячу четыреста восемь лет… Там, под завалом, Ева, мечтая сойти с ума, через несколько лет принялась считать, чтобы хоть что-то происходило в ее окружении. Ева смогла досчитать до тридцати двух миллионов. За это время прошел примерно год. Считая, она представляла красивых скакунов, перепрыгивающих через деревянные препятствия. Потом Ева принялась сочинять свой собственный язык. Она придумывала аналоги существующим словам.