Причина, по которой не сняли радиатор, была, к сожалению, очевидна: он лопнул. Юдифь издала тихий, полный боли стон, когда открутила крышку радиатора и убедилась, что внутри он сух. Стивен с усилием сглотнул, подвигал пересохшим, потрескавшимся ртом.

– Может, потому она здесь и осталась, – сказал он, – что лопнул радиатор.

А аккумулятор? Стивен почувствовал, как задрожали его пальцы, когда он выкрутил одну пробку батареи, преодолевая скрипучее сопротивление. Пусто. Маркировка, показывающая нормальный уровень кислоты, была уже коричневой. Абсолютно пустой и сухой аккумулятор. Он выкрутил и остальные пробки – всюду то же самое.

Это было бессмысленно, и Стивен знал, что это бессмысленно, но всё же достал видеокамеру, потратил бесконечные четверть часа на то, чтобы оборвать оставшиеся провода, оголить концы, соединить их с полюсами аккумулятора и подвести к соответствующим контактам на камере. Заглянул в видоискатель, глубоко вздохнул, полный безумной надежды, что, вопреки очевидному, вопреки всем техническим и физическим законам эта высохшая аккумуляторная батарея ещё выдаст один импульс, хотя бы такой, чтобы на мгновение осветить крошечный экран в окуляре видеокамеры и показать ему то, что тридцать пять лет назад увидел брат Феликс. Неужто он требовал чересчур многого для этой страны чудес? Неужели он ждал слишком многого от этой пустыни, в которой когда-то Господь просыпал манну небесную для своих? Милях в пятидесяти отсюда плещется Красное море, которое расступилось когда-то перед Моисеем. Для себя Стивен этого не просил. Всё, чего ему хотелось, – ток на одну секунду.

Он нажал на кнопку воспроизведения.

Чуда не произошло.

В огорчении он опустился на землю рядом с Юдифью, которая сидела в слабой тени автомобиля. Горячее железо жгло спину. Это было совсем не то, что тень скалы, но и это было хорошо – по крайней мере, хоть на минутку уклониться от знойного, немилосердного света. Юдифь посмотрела на него. Он помотал головой: ничего не вышло.

Как бы ему хотелось хоть на несколько часов исчезнуть из палящего зноя, чтобы передохнуть, набраться сил, всё обдумать. Особенно думать ему становилось всё тяжелее. Мысли всё больше и больше запутывались, как в болезненном бреду. Он уже не мог точно сказать, что для него важнее – найти батарею или воду. Смутные, безумные картинки колыхались в сознании, он видел самого себя, как он изнемогает и умирает в пустыне. Всё было так, будто он больше не бодрствовал, а спал с открытыми глазами. От этих видений он испуганно встрепенулся, на какой-то миг пришёл в ясное сознание – и его обуял страх, великий и непостижимый, что он умрёт, так и не увидев запись, которую несёт с собой. Этого не могло быть. Подобной несправедливости не бывает. Ведь всё было уже так близко и реально, – невозможно, чтобы он потерпел поражение у самой цели.

– Скажи, – прошептал он наконец, – ведь опасность всё же не смертельная, а? Ведь мы всё время идём на запад; должна же где-то тут быть Синайская дорога, а?

Она вначале никак не отреагировала, безучастно глядя перед собой.

– Я больше не знаю, где мы, – ответила она через некоторое время.

– Но не могли же мы перейти эту дорогу, даже не заметив её, а?

Сколько лет плутал по пустыне народ Израиля? Сорок, насколько он мог припомнить.

Вот и они теперь заблудились на этом маленьком пятачке. Они не проходили никакую дорогу. Им не попадалось ничего, что хоть отдалённо напоминало бы её…

Юдифь посмотрела на него. Вид у неё был измождённый, смертельно измождённый.

– Твой телефон правда больше не включается?

Он помотал головой. Она вздохнула и снова уставилась в никуда:

– Как раз тогда, когда он действительно нужен…

Они сидели.