– У тебя есть линейка?

– Есть. В шкафу перед тобой. В верхнем ящике.

Линейка, которую он извлёк, оказалась солидным предметом из тяжёлой стали, с одной стороны у неё была метрическая шкала, с другой – дюймовая. Стивен склонился с ней над объектом исследования.

– Чего ты хочешь? – спросил Иешуа.

– Почти четыре с четвертью дюйма в ширину и… – он осторожно приложил линейку по другой стороне, – …пять с половиной дюймов в длину.

– Ну и что?

– Если бумагу развернуть, она будет вдвое длиннее и вдвое шире, итого одиннадцать на восемь с половиной дюйма, – сказал Стивен и отложил линейку в сторону.

– Логично.

Они всё ещё не понимали. На Стивена же это явно произвело сильное впечатление. Он посмотрел на обоих и объяснил:

– Это формат, который имеет обычно американская писчая бумага.

«Церковь Симона» была маленькая – почти что капелла – и такая же незначительная. С первого взгляда было ясно, что она не имеет ничего общего с какими бы то ни было святыми местами и заслуживающими упоминания событиями, которыми так богат Иерусалим. Название церкви, возможно, относилось к притче из Евангелия от Марка, в которой рассказывается, как часть семян, которые Симон вышел посеять, склевали птицы, другая часть невзначай упала на каменистую почву, где ростки не смогли выстоять против солнечного зноя, а третью часть он потерял на том, что посеял злаки среди сорняков, которые заглушили всходы. И лишь небольшая часть семян попала на благодатную почву, и эта часть дала урожай сторицей и тем самым возместила все остальные потери. Но эту притчу Иисус рассказал совсем не в этом месте, а в Северной Галилее, предположительно в Капернауме. Церковь была построена лет двести тому назад в одном из примыкающих к стене Старого города кварталов – в месте, которое во времена Иисуса было ещё скупой пашней, и никто толком не знал, почему эта церковь вообще была построена и почему она стоит там, где стоит.

Церковное здание, казавшееся скорее приземистым и мрачным, стояло как раз на перекрёстке двух переулков с очень активным движением, потому что местные водители часто использовали их в качестве объездных путей, когда на главных улицах скапливались пробки. Окна церкви посерели от пыли и выхлопных газов, и даже когда колокол в низенькой башне звонил к обедне, звук казался пыльным. Но это не играло роли, потому что в этом квартале жили преимущественно мусульмане.

Вечер шаббата был единственным вечером, когда переулки опустевали. Патер Лукас, францисканский монах, который вместе с двумя другими братьями поддерживал жизнь в маленькой церквушке, сделал своей привычкой наслаждаться этим редким покоем. Когда из их столовой уходил последний посетитель, патер Лукас не запирал за ним ворота, как обычно, а садился снаружи на вытертый каменный выступ, окружавший церковную башню, и выкуривал единственную за всю неделю сигарету. Каждый вечер они проводили богослужение для слабых, больных и нуждающихся, а потом кормили голодных. Голодных, прикормленных здесь, было много, и далеко не все из них были католиками. Но об этом монахи их не спрашивали.

Помощь бедным снискала им признание и среди мусульманских соседей. Взять хоть сапожника, мастерская которого размещалась прямо напротив церковных ворот. Набожный человек, он каждый день совершал предписанные исламом пять молений, не обращая внимания на тот курьёзный факт, что ему приходилось раскатывать свой молельный коврик в направлении христианской церкви, которая по географической случайности располагалась между ним и Меккой. Когда в шаббат патер Лукас садился со своей сигареткой за воротами, сапожник в это время как раз закрывал мастерскую и почтительно здоровался с монахом, после чего они обменивались через улицу несколькими словами.