Закрыв глаза, пытаюсь проанализировать, что же произошло вчера… или сколько я нахожусь в больнице? Белые стены помещения, какая то попискивающая аппаратура, казенный плафон молочного цвета – явно это не комната в доме Булгаковых. Или я опять у Назаровых? Нет, такая вероятность ничтожно мала.

Что произошло то? Помню, как на меня летели чертовы кляксы, отдающие жутким холодом. Я ощущал их невероятную мощь, и в испуге, что антимагия не справится, выставил вперед руки, поздно осознав, какую глупость совершил. В гостевой ложе находилось больше десятка человек, обладающих нешуточным магическим потенциалом, так что себя то они могли оградить от серьезных последствий надвигающейся опасности.

Меня нешуточно тряхнуло, когда яростная невидимая мощь, порожденная заполыхавшей в солнечном сплетении искрой, сформировала защитное поле и грубо разорвала все нити плетений, которые мне удалось заметить в дрожащих убийственных кляксах. Да, так и было. Каждая магема несла в себе смерть, причудливо сплетенную из разнообразных магических заклинаний. Я видел своими глазами: сеточки, завитушки, закорючки – все эти невероятные по сложности исполнения узоры чья то талантливая рука соединила в одну единственную формулу уничтожения. Касание, взрыв, смерть. Вот что ожидало застывших за моей спиной Ягеллонов. Но я не о них думал, а о пигалице с неугомонным характером и волосами, отливающими медью. Допустить гибель княжны Лиды я не мог.

А теперь лежу здесь и блюю желчью.

Дверь распахнулась, и палата вдруг наполнилась людьми в больничных халатах. Я разглядел задумчивого опекуна, встревоженную Людмилу Ефимовну, скромно стоящую позади них Свету с большим пакетом в руках, испуганную Илану и – вот так сюрприз! – Старейшину. Он единственный из всех со скептическим взглядом рассматривал оборудование и внутреннее убранство палата внимательнее, чем меня. Ни капли сочувствия… А что еще от него ожидать?

Какой то низенький дядечка в белоснежном накрахмаленном халате и в таком же белом берете, глубоко натянутом до мохнатых бровей, подошел ко мне, обхватил запястье своими прохладными пальцами, покивал каким то своим мыслям. Потом провел ладонью от макушки до живота, неопределенно хмыкнул. Затем его взор переметнулся на тазик, изучая содержимое.

– Просто позывы? – спросил он.

– Ага, – слабо ответил я. – Выворачивает, а кроме горькой слюны ничего не выходит.

– По хорошему, пациента следовало бы еще на пару дней оградить от ваших настойчивых посещений, – сердито покачал пальцем дядечка перед носом Ивана Олеговича. – Но вы, как опекуны… Я уже четвертый день отбиваюсь от наплыва галдящей молодежи. Страшно сказать, отказал даже цесаревичу и одной молодой особе, являющейся его дочерью, и еще десятку высокопоставленных чиновников! Мне припомнят мою решительность!

– Бросьте, доктор! – хмыкнул Старейшина, разгуливая по палате. – Вы себе еще больше цену набили. Опытного специалиста никто обижать не будет.

– Хочется надеяться, княже, – пробормотал дядечка.

Четвертый день? Ничего себе как меня шарахнуло! Какая то удивительная способность проявляется: полностью отключаться от событий. Один раз случайность, второй раз – закономерность, а третий? Система? Где то я читал про это. Шутка, конечно, но задуматься стоит. Вот еще вопросик для Макария! Связана ли сия особенность с моим Даром?

– Мы долго не задержимся, – пообещала Людмила Ефимовна.

– Десять минут, – закрепляя свое право указывать, врач постучал пальцем по стеклу наручных часов и взялся за ручку двери. – Ни больше, ни меньше.

– Пустое, профессор, мы же понимает, – хмыкнул Старейшина, и вернувшись к застывшим на пороге родственникам, мягко подтолкнул правнучку в спину. – Светка, ну что ты в статую превратилась? Клади гостинцы на тумбочку.