Вдруг позади стола бесшумно открылась небольшая дверь, которую я принял было за дверцу стенного шкафа, и вышел человек в пенсне, знакомый нам по портретам. Это был Берия. Его сопровождал помощник с папкой в руках. Не поздоровавшись, нарком сразу приступил к делу. Взяв у помощника список, он стал называть по очереди фамилии сотрудников, которые сидели перед ним. Слова его раздавались в гробовой тишине громко и отчетливо, как щелчки бича.

— Зарубин!

Один из сидевших перед столом встал и принял стойку “смирно”.

— Расскажи, — продолжал чеканить нарком, — как тебя завербовала немецкая разведка? Как ты предавал Родину?

Волнуясь, но тем не менее твердо и искренне один из самых опытных нелегалов дал ответ, смысл которого состоял в том, что никто его не вербовал, что он никого и ничего не предавал, а честно выполнял задания руководства. На это прозвучало угрожающе равнодушное:

— Садись! Разберемся в твоем деле.

Затем были названы фамилии Короткова, Журавлева, Ахмерова и других старослужащих разведки, отозванных с зарубежных постов. Унизительный допрос продолжался в том же духе с незначительными вариациями. Мы услышали, что среди сидевших в кабинете были английские, американские, французские, немецкие, японские, итальянские, польские и еще бог знает какие шпионы. Но все подвергшиеся словесной пытке, следуя примеру Василия Михайловича Зарубина, держались стойко. Уверенно, с чувством глубокой внутренней правоты, отвечал Александр Михайлович Коротков… Спокойно, с большим достоинством, вел себя Исхак Абдулович Ахмеров и другие наши старшие коллеги.

Совещание, если его можно так назвать, — оно было похоже на экзекуцию — закончилось внезапно, как и началось. Дойдя до конца списка и пообещав опрошенным “скорую разборку”, Берия встал и, опять не говоря ни слова, исчез за дверью. Его помощник предложил нам разойтись.

Никаких дополнительных разъяснений к увиденному и услышанному не последовало. Мы были ошеломлены».

Признаем, что руководящее хамство — как и подчиненное подобострастие — неотъемлемые черты нашего менталитета. Поэтому подобные «совещания» у нас даже сейчас в порядке вещей. Это только по неопытности могло смутить…

Но проверять, конечно, следовало, и не имея стопроцентной уверенности в том, что эти сотрудники не «расшифрованы» противником, не были слишком тесно связаны с беглецами, использовать их на оперативной работе было, к сожалению, нельзя.

К тому же нельзя не сказать и про такую тонкость: как это всегда бывает, за время работы у опытных сотрудников возникли свои симпатии и антипатии, обусловленные в основном тем направлением, которым они занимались. Каждый солдат считает свой окоп самой главной позицией на поле боя, и он совершенно прав, потому как в результате держится за порученное ему место зубами. Вот и сотрудники разведки, досконально зная своего противника, понимая всю сложность работы с ним — ну, и еще многое иное — считали свои направления главными в деятельности разведки и потому нередко настаивали на том, чтобы основные усилия службы были сконцентрированы именно здесь. Таким образом, насколько нам известно, в Центре сформировались как минимум три «партии», каждая из которых считала свое направление приоритетным, утверждая, что именно с данного направления исходит главная угроза для СССР.

Не вдаваясь в подробности, уточним, что это были «поляки», то есть сотрудники, работавшие по польскому направлению; «немцы» — в основном сотрудники германского отделения, безусловно уверенные в неизбежности скорого нападения гитлеровской Германии на Советский Союз; третьей «партией» являлись те, кто изначально работал по белой и националистической эмиграции и считал, что главным врагом Страны Советов являются не конкретные государства, но такие организации, как РОВС, НТС, ОУН и прочее, как говорилось, «эмигрантское отребье».