– Если бы ты придерживал хрен в штанах, тебе бы это не понадобилось, – возразил Мартелли.

Перони скривился. Он действительно не любил этого человека.

– Я говорю себе то же самое. Но с чего это у нас пошел такой разговор, Тони? Мы пришли сюда, чтобы выразить свои соболезнования. Мы оба знали Барбару и любили ее. Мы в шоке из-за того, что случилось. Так к чему нам ругаться? Ты и сам хочешь получить ответы на те же вопросы, что и мы.

Мартелли одолел жестокий приступ кашля – резкого, сухого. Должно быть, это было больно. Отдышавшись, он хрипло прошептал:

– Вчера вечером я сказал все, что знал. Неужели вы не можете оставить несчастного отца наедине со своими мыслями?

Придвинув к себе стоявший рядом с Мартелли стул, Перони сел, бросил на Косту взгляд, говоривший: "Смотри, что теперь будет", и закурил сигарету.

– Ты прав. Все этот козел Фальконе. Он давит и давит.

– Я помню его, – фыркнул Мартелли. – Он никогда не был таким уж отличным работником. И как только он стал инспектором? Неужто больше не осталось толковых людей?

– Немножко есть, – ответил Перони. – Совсем немного. Как ты себя чувствуешь? О тебе все еще спрашивают.

– Не надо гнать мне туфту. До вчерашнего вечера ко мне из полицейского участка много месяцев никто не приходил. А теперь дверной звонок звенит не переставая.

Перони пожал плечами и уставился в стену.

– Когда вы вышли на пенсию, синьор Мартелли? – спросил Коста.

– Шесть лет назад. Один придурок, с которым я работал, пожаловался на мой кашель. А дальше, как вы понимаете, мне сделали рентген и отправили в госпиталь. Отпуск в связи с лечением. Обязательный выход на пенсию.

– Он оказал вам услугу, – заметил Коста. – Мой отец умер от рака. Чем раньше его выявишь...

– Услугу? – уставился на него Мартелли. – Ты так это называешь?

– Да.

– Ну, вот я сижу здесь. Кашляю, чувствую себя отвратительно. Волосы выпадают, кишки взбунтовались. Ничего себе услуга! А ведь я мог бы проработать еще несколько лет. Я мог бы что-то делать. А потом... потом ко мне приставили бы какого-нибудь глупого мальчишку, который не отличит левой руки от правой, и я бы напоролся с ним на одного из тех милых иммигрантов, с кем мы работали в Термини по наркотикам. С ножами, пушками и прочим дерьмом, о которых мы не имели понятия до тех пор, пока они не появились. Я вовсе не собирался выходить на пенсию!

Его мучила жалость к самому себе. Они пришли сюда поговорить о смерти его дочери, но Тони Мартелли думает только о себе, о том, как все случившееся отразится на его собственной ранимой личности. Коста попытался воскресить в памяти образ Барбары Мартелли и не смог этого сделать. В ней было что-то неуловимое, какая-то отчужденность, скрывающаяся под маской дружелюбия. Возможно, это тоже была игра – вроде шоу, которое она разыгрывала, изображая из себя товарища по работе. В этой громадной квартире и в голове ее отца таятся ответы на некоторые из подобных вопросов. Он понимал, что выудить их будет не так-то легко. В свое время Тони Мартелли сумел отвертеться от нескольких серьезных обвинений в коррупции и получить полную пенсию. Подобные люди не говорят правду просто так, за здорово живешь.

– Так вы с Барбарой должны были работать вместе? – спросил Коста.