Нас встретил женский эскадрон Шмидт Энглеров в полном составе: мать, сестры и невестки, а также стайка разновозрастных ребятишек, таких же истинных арийцев, светловолосых и аккуратных, как Фабиан. Отель был в ту пору – и остается по сей день – скромным зданием с высокими окнами, выстроенным из секвойи в скандинавском стиле на крутом берегу озера, из него открывался захватывающий вид на заснеженный вулкан, который сиял в ясном небе, как маяк. Ступенчатые сады, спускавшиеся к узкой полоске пляжа на берегу, представляли собой буйство цветов, пересеченное дорожками, по которым прогуливались постояльцы.

На одной из террас, подальше от обеденного зала, накрыли длинный стол, постелили белую скатерть, а среди тарелок с салатами и мясными закусками поставили розы в стеклянных вазах. Позже тетушки заметили, что такой изысканной сервировки они не видели со времен Большого дома с камелиями, еще до начала тернистого пути, приведшего отца к разорению.

Думаю, я произвела на женщин благоприятное впечатление своей косой, детским платьицем и манерами сеньориты из хорошей семьи, несмотря на то что я не арийка и выглядела откровенно бедно. Если бы я вышла замуж за Фабиана, это ничего бы не принесло их клану в экономическом плане, к тому же я бы выделялась среди них эдаким пятном. Они, разумеется, думали об этом, но промолчали, потому что были слишком воспитанны, чтобы высказывать подобные соображения вслух. Рано или поздно немцам все равно предстояло смешение с народом принявшей их страны, и все таки им было жаль, что оно затронуло именно их семейство. Это не мое предубеждение, Камило, просто в те времена многие иностранные поселенцы все еще жили в замкнутом кругу. Неподалеку имелось полдюжины прекрасных юных немок на выданье, чье положение было получше нашего, и они бы больше подошли Фабиану. Кроме того, он был слишком молод, чтобы жениться, у него еще не было ни диплома, ни средств к существованию, поскольку работать на отца он отказывался.

Убедившись в том, что семейство меня не отвергло, Фабиан решил действовать решительнее, пока родственники не переменили своего мнения, а я не уехала в Сакраменто. На следующий день, пользуясь тем, что тетушек рядом не оказалось, он загнал меня в угол и дрожащим голосом объявил, что ему нужно поговорить со мной наедине. Я отвела его в Скворечник, мое личное убежище, куда редко ступала чужая нога. На двери висела табличка с надписью, запрещающей вход «лицам обоего пола». Вечерний свет мягко освещал комнату, в которой все еще пахло сосновым деревом. Обстановка была скромной: доска на железных ножках в качестве стола, стеллажи с книгами, дорожный сундук и ветхая кушетка, на которую я указала Фабиану, устраиваясь в единственном кресле.

– Ты уже, наверное, знаешь… что я хочу… хочу… хочу… тебе сказать? – мучительно заикался Фабиан, вцепившись в один из трех носовых платков, которые всегда носил в своих бесчисленных карманах.

– Нет, откуда мне знать?

– Пожалуйста, выйди за меня замуж. – Он выпалил это без запинки, почти крикнул.

– Замуж? Мне всего двадцать, Фабиан. Как я выйду замуж?

– Это не обязательно должно быть… прямо сейчас, мы… мы… мы можем подождать… Я скоро закончу учебу.

Мои тетушки и дядя Бруно не раз подшучивали над ежедневными визитами ветеринара, и мне давно пора было догадаться, что интересую его я: больше в Санта Кларе не было ни единой души, на кого этот молодой человек мог бы обратить внимание, и все же его признание меня удивило. Я хорошо к нему относилась, хотя его постоян ное присутствие дома иной раз меня раздражало. Если в какой то вечер он не являлся в обычное время, я с некоторым беспокойством посматривала на часы с маятником.

Когда он заговорил о женитьбе, я поначалу испугалась: меня страшила перспектива очутиться в немецкой колонии, где я буду чувствовать себя как гадкий утенок среди белых лебедей.