С первых же минут своего появления на свет Ньевес была чудесна. Она родилась легко, с кукольным личиком и широко раскрытыми глазами, голосистой, шебутной и голодной. В год она уже не носила подгузники и ковыляла по дому, как утка, открывая ящики, засовывая в рот насекомых и ударяясь головой о стены. В шесть скакала галопом на лошади и прыгала головой вниз с самого высокого трамплина клубного бассейна. Ей достались отцовские безрассудство и предприимчивость. Она была такой хорошенькой, что незнакомцы останавливались на улице, чтобы ею полюбоваться, и до того обаятельной, что мой брат умолял не оставлять его с ней наедине, потому что Ньевес могла выпросить у него все, что угодно, и он все для нее делал, – так, однажды она потребовала у Хосе Антонио его золотой зуб, и он попросил дантиста изготовить еще один такой же и повесил на цепочку. Она пела хриплым, чувственным голосом, не подходящим для ее возраста, Хулиан научил ее своему репертуару, в том числе рискованным матросским куплетам, которые они исполняли дуэтом. Она росла избалованной и эгоистичной. Я пыталась приучить ее хоть к какой то дисциплине, но мои намерения пресекал Хулиан; Ньевес каждый раз получала то, о чем просила, а я получала выговор. Мои дети не считали меня авторитетом. Хуан Мартин и так был паинькой, а вот Ньевес это было бы полезно.

Бунтуя против Хулиана, а вовсе не ради любви, после рождения Ньевес я ввела спартанскую дисциплину, чтобы хотя бы частично вернуть себе былой облик, который, по его словам, был единственной моей запоминающейся чертой. Я хотела доказать, что он во мне ошибся, что я прекрасно могу контролировать свое тело и свою жизнь. Я питалась одной травой, как ослица, наняла футбольного тренера, чтобы он подвергал меня изнурительным тренировкам, будто я была одним из его игроков, и обновила гардероб в соответствии с модой, введенной Диором: широкие юбки и жакеты с узкой талией. Результаты, которых я вскоре добилась, не способствовали улучшению наших с Хулианом отношений, зато дали мне возможность заставить его ревновать. Эта ревность меня забавляла, хоть мне и приходилось мириться с его вспышками гнева. Однажды он вывалил на меня блюдо с креветками в томатном соусе, потому что вырез на моем черном шелковом платье показался ему слишком откровенным, а я отказалась переодеться. Это случилось на торжестве, посвященном сбору средств в пользу школы для глухих, присутствовал журналист с камерой, и на фото в газете мы получились, как двое сумасшедших.

Мы были вместе уже не один год, люди привыкли видеть нас вдвоем, а те, кто ставил под сомнение наш семейный статус, делали это лишь в тех случаях, когда Хулиан их не слышал. Мы процветали, жили в достатке, нас принимали в обществе, тем не менее я не могла отдать Хуана Мартина и Ньевес в лучшие школы, потому что школы эти были католическими. Несмотря на все наши достижения, я жила с тяжестью на сердце, вечно чего то боялась, сама не зная, чего именно. По словам Хулиана, мне не на что было жаловаться, мои тревоги были подобны плевку в небо: ничто меня не удовлетворяет, не женщина, а бездонный колодец.

В материальном плане нужды мы не знали, но мне все время казалось, что я балансирую на краю пропасти, вот вот сорвусь и утащу за собой детей. Хулиан пропадал неделями и возвращался без предупреждения, иногда в приподнятом настроении и с подарками, иногда измученный и подавленный, не объясняя, где был и что делал. О том, чтобы пожениться, речи не шло, несмотря на обещания Тересы Ривас, что закон о разводе скоро будет принят. Насколько я знала, девушки у Фабиана не было, и не было никакой надежды, что он принесет мне аннулирование брака на серебряном блюде, как обещал Хулиан. Однако легализация нашего союза, о которой я мечтала в течение многих лет, с некоторых пор волновала меня куда меньше, люди вокруг все чаще расставались и создавали новые семьи.