— Екатерина? — уточнила Лайма.

"Нет, папа римский", — захотелось ответить Кате, но вслух она коротко подтвердила:

— Да.

— Нам надо поговорить. Вы пригласите меня в дом?

— Хорошо.

Что они с Жуковым, сговорились? Сперва он, теперь она. А может, и впрямь сговорились? Притворившись, будто ревнует к Лайме, не попала ли Катя случайно в точку? Жуков уверял, отношения с Лаймой у него чисто коммерческие, однако можно ли ему верить? А даже если и так — коммерция для Жукова важнее чувств.

— Вы здесь живете? — с изумлением осведомилась Лайма, оглядевшись по сторонам. — Почему бы вам не нанять домработницу, хотя бы приходящую?

— Мы, безработные, не можем себе этого позволить, — смиренно объяснила Катя.

— Когда моя домработница выйдет из отпуска, могу ее сюда на денек прислать. Все равно она половину времени бездельничает.

— Боюсь, деньком тут не обойдешься.

Лайма брезгливо провела пальцем по пыльной столешнице.

— Женщина, которая так ведет дом, вряд ли когда-нибудь выйдет замуж.

— Некоторые находят счастье в труде, — поведала Катя, изо всех сил стараясь сохранять серьезность.

Заявление о труде на фоне неприбранной квартиры и отсутствия работы не выглядело логичным, однако Лайме, похоже, понравилось. Или та, наконец, сообразила, что, явившись в роли просителя (что еще могло привести ее к Кате?), следует вести себя подоброжелательней.

— Артему не следовало вас увольнять. Я могу похлопотать, и вас восстановят.

Прямо-таки каждый готов вернуть Катю обратно в "Арт". Если б еще хоть кто-нибудь поинтересовался ее собственными желаниями…

— Спасибо, я нашла другую работу. Гораздо лучше.

"Мастером чистоты, — закончила про себя Катя. — как раз мое амплуа. Чем ты да Жуков, лучше ведро и тряпка".

Лайма выглядела обескураженной. Похоже, Жуков если и сообщил ей о своем визите к Кате, то не во всех подробностях. В частности, отказ вернуться в издательство утаил. Что вовсе не означало отсутствие между парочкой близких отношений. Не исключено, отношения были настолько близкими, что определенные моменты прошлой ночи Жуков раскрыть побоялся.

"Ну, и чем же ты теперь будешь меня покупать?" — ехидно размышляла Катя, не прерывая молчания.

— Напои меня кофе, — неожиданно попросила Лайма. — Я страшно устала.

Ее голос звучал не так, как обычно. Не холодно и высокомерно, а доверительно и тепло.

— Хорошо, — согласилась удивленная Катя. — Пойдем на кухню.

— Я давно хотела у тебя побывать. Ты всегда была мне интересна.

— Да?

— Ты сразу выделяешься неординарностью, а я очень это ценю. Даже восхищаюсь. У тебя здесь уютно. Видно, что живешь, как тебе нравится. Хотела бы и я так.

— И что мешает?

— Публичный человек не может себе этого позволить. Сразу выпадешь из обоймы. Если оформишь дом по своему вкусу, а не у модного дизайнера, таблоиды напишут, что ты разорена. И пошло-поехало. А я привыкла к деньгам.

"Обременительная привычка", — подумала Катя. Ее удивляло — неужели Лайма считает, что можно несколько лет смотреть на человека сверху вниз, затем вдруг поманить его дружелюбием — и тот поверит. Но одновременно Катя не могла не восхититься профессионализмом Лаймы. Поверить милым комплиментам очень хотелось, мешал лишь природный здравый смысл да воспитанная чувством юмора слабая восприимчивость к лести. Такие обволакивающие, интимные интонации Лайма, наверное, приберегала для тех, кто был ей по-настоящему нужен.