Катер подошел вплотную, и парочка, не спросясь разрешения, перепрыгнула к ним на борт.

— Что нужно?! — немного запоздало крикнул Фил, когда Мэри увидела в их руках оружие — у обоих были пистолеты. А в следующий миг…

В следующий миг, должно быть, зазвучали выстрелы. Но для Мэри эта доля мгновения вдруг распахнулась — мгновение вобрало ее, позволив ей жить, дышать и двигаться внутри себя. Она увидела, как из двух темных дул вырастают поочередно бутончики пламени, и каждое порождает тупоносый цилиндрик, тускло светящийся красным — пули, медленно устремляющиеся в их направлении. И первая из них летит точно в центр груди неподвижного Фила, а другая — в левую область ее собственной груди. Когда первая пуля приблизилась на расстояние вытянутой руки, Мэри подняла руку и взяла ее из воздуха. Лишь тогда слуха ее коснулся этот нарастающий, скребущий, раздирающий ткань пространства шорох — звук выстрелов, разложенный на составляющие. «Пойманная» пуля оказалась горячей, тем не менее Мэри не уронила ее, а бросила — обратно, в направлении двух застывших у рубки темных фигур.

И тут же мгновение захлопнулось со звуком, схлопнувшимся в обычный выстрел. Что-то ударило Мэри в плечо: сначала стало горячо, и лишь потом вспыхнула боль. Раздался дикий крик — как ни странно не ее собственный: кричала Люся, кидаясь к Филиппу. Одновременно ближний из непрошеных гостей шатнулся и, раскинув руки, свалился спиной вперед за борт. Второй непонимающе взирал на происходящее, когда позади него вырос Гений и в два приема отправил его следом за подельником, не забыв оставить себе пистолет. Потом крикнул своим:

— Все вниз!!! — И, обернувшись в направлении рубки: — Фарид, гони!!!

Заработал мотор, и катер резко взял с места, отделяясь от опасного соседа и круто уходя к берегу.

Не торопясь выполнять команду, Филипп с Люсей склонились над Мэри, в то время как сама она с беспокойством разглядывала Фила.

— Фил, ты как? Не ранен? Ты жив, да? Главное — ты жив! — убедившись в этом, она вытянула шею, высматривая остающийся позади катер. Гений, укрывшись за фальшбортом, держал его некоторое время на прицеле, однако погони не было, и вслед им не гремели выстрелы. Гений убрал пистолет и, оглянувшись, буквально одним прыжком оказался возле Мэри.

Одежды на ней был минимум — только купальник, то есть какие-то две полоски материи, уже полностью мокрые от крови. Люся начала накладывать бинт, мгновенно становившийся красным.

— Фил, свяжись с берегом, вызови «Скорую», — велел Гений. Люсю он почти оттолкнул и стал перевязывать сам, приговаривая:

— Сейчас, малышка, вот так, потерпи, сейчас, скоро все будет, только потерпи…

Когда он заглядывал ей в лицо, Мэри видела одни зрачки. Господи, как же он испугался… Но, несмотря на все обстоятельства, у нее имелась для него по-настоящему радостная новость.

— Гений, — тихо сказала Мэри, — я остановила пулю. Он жив! Он теперь будет жить!

— Своим телом? Это ты здорово придумала…

— Нет. Потом. Слушай. Не отвози меня в больницу. Я сейчас сама… Сама вылечусь. Я же вол…

Мир куда-то провалился. Не было ничего, совсем ничего, и Мэри тоже не было.

Потом что-то вспыхнуло — что-то, похожее на милицейскую сирену, только почему-то багровую, и периодически завыло-замигало.

Это была боль, и она, Мэри, была этой болью. И больше ничем.

Боль и есть существование. Иначе — пустота, небытие.

Небытие — просто провал, ничем не заполненный. А бытие суть боль, и это так… так…

Р-р-р-р… Р-р-раздражает.

Сирена стала глуше и постепенно сошла на нет. А Мэри осталась: в собственном легком дыхании, в ощущении себя цельным и мыслящим человеческим существом.