— Здорово… — хмуро произнес Юрка. — А что будет, если я сейчас сяду на эту «Ниву», давану на газ и… в неизвестном направлении?!

— Вот этого не надо. Ты ведь своей Наде не враг, надеюсь? У вас ведь любовь крепкая, верно? К тому же ее вчера в госпиталь на сохранение положили. Наверно, еще не знаешь?

— Не-ет…

— Между прочим, похоже, из-за волнений по твоей части. Испугались, что выкидыш может быть. Но вроде бы все нормально.

— К ней забежать можно?

— Нет, на это времени не будет, тебе надо поспешить, — мотнул головой Генрих, — а то Галька подумает, будто ты ее кинул с машиной. Надьке записочку напиши. Мол, все нормально, прибыл и снова уезжаю на недельку. Люблю, целую, не волнуйся…

Часть третья ЗА ЗДОРОВЬЕ ТРЕХПАЛОГО!

СНОВА СУРОВИКИНО

«Нива» бодро бежала по накатанной дороге через заснеженное поле, впереди уже маячила церквушка и дома со снежными шапками на крышах. Мирный пейзаж, тишина и спокойствие, милая русская зима, правда, при затянутом серыми облаками небе.

Настроение у Тарана было тоже пасмурное. И сам он себе казался жутким ослом-остолопом, и Генрих — чудовищем, похуже покойного Дяди Вовы. Тот тоже в прошлом году Юрку стращал тем, что с Надькой плохо будет. Правда, Генрих, в отличие от Вовы, напрямую никаких ужасов не обещал, но намеки ясные были — дескать, Веретенникова в госпитале, а там всякое бывает… Четко знает, гад, что Таран сдохнет, но никуда не убежит, если будет сознавать, кому за него отвечать придется. Ведь там, в Надькином выпуклом пузечке, маленький Таранчик брыкается. Юрка как раз перед поездкой в Москву полчаса, наверно, держал руку у Надьки на животе. Интересно же, блин! Ведь они его, этого ребятенка, который уже ручками-ножками пинается, сделали в самый первый раз, когда Таран прошлым летом, после двух суток, прямо-таки перенасыщенных опасностями, смертями и ужасами, угодил к Веретенниковой в подъезд с разбитой мордой, автоматом и кейсом, где компромат лежал на целую кучу губернских тузов. И узнал, что Надька его по-настоящему любит, что сберегла себя для него, хотя он на нее и не смотрел никогда. А потом эта самая отважная Надька ради него, непутевого, ушла от отца с матерью из вполне обжитой квартиры, пошла за ним к «мамонтам», где им от щедрот Птицына какую-то комнатушку выделили в штабном бараке. И Надьке пришлось на пищеблоке поварихой вкалывать, котлы ворочать, пока не выяснилось, что она в положении. Наскоро переучилась на легкую работу по писарской части, компьютер освоила. Птицын, кстати, сразу после, того, как в октябре прошлого года Юрка с Надькой расписались, предлагал ей вернуться в город, к отцу с матерью, утверждая, что теперь это для нее уже совсем безопасно. А Тарана обещал к ней на выходные отпускать. Так нет же! Не поехала, вместе с ним осталась…

Да, хорошо знал Птицын, о чем Юрку предупреждать надо. А можно было и не предупреждать вовсе. Нет уж, лучше самому загнуться, а Надька пусть родит благополучно, и хорошо, если б парнишку. И пусть он думает, что его отец пал смертью храбрых… Правда, хрен знает, за что именно. «Мы «мамонты» — но мы не вымрем!»

Не очень кстати Юрке вспомнилось ночное приключение, когда его едва-едва Полина не соблазнила. Уже вроде бы сам себе за эту слабость минутную все кости перемыл. Однако совесть-то все царапала и царапала, куда там Муське с ее когтишками. Нет, Тарану точно лучше бы загнуться при исполнении. Потому что характер у него все-таки паршивый, а душа подлая. Видать, какая-то грязь туда после паскудницы Дашки проникла и осела на дно. Пока все тихо-мирно — там чисто и прозрачно, но стоит начаться какой-нибудь болтанке, так вся муть и поднимается.