|
Я видел их лица, видел, как злобно они всматриваются в прихожан, эти чудовищные твари с паутинообразными перепончатыми крыльями и когтистыми руками. Внизу, вдоль центрального нефа, по обеим его сторонам собрались подданные великого Двора в прекрасных одеяниях темно-красного цвета. Они стояли, обратив лица к высокому алтарю за длинной, богато украшенной резьбой, широкой решеткой. Свод за алтарем был весь расписан странными изображениями. Дьяволы, пляшущие в аду, грациозно извивающиеся между языками пламени, словно блаженствовали, купаясь в сверкаю-щем блеске, а над ними золотой лентой вились слова святого Фомы Аквинского, столь запом-нившиеся мне в пору учения. Но эти языки пламени не свидетельствовали о присутствии истинного огня – они знаменовали лишь отречение от Бога, хотя даже само слово «отречение» было заменено латинским словом «свобода». «Свобода» – это слово было вырезано по-латыни на высоких беломраморных стенах, на фризах, огибающих балконы, расположенные на боковых стенах церкви, на том же уровне, что и хоры, на которых находился в тот момент я. На этих балконах разместилась сейчас большая часть Двора Потоки света заливали даже высокие арочные своды крыши. А каким было само зрелище! Высокий алтарь был нарядно задрапирован тканью темно-красного цвета, отделанной по краю пышной золотой бахромой. Великолепные складки опускались не слишком низко, откры-вая взорам рельефные изображения на белом мраморе: фигурки, резвящиеся в аду, – хотя, оце-нивая степень их легкомыслия со столь большого расстояния, я мог обмануться. То, что я видел совершенно четко, – толстые подсвечники, зажженные вовсе не перед рас-пятием, а перед огромным резным изображением в камне самого Люцифера – падшего ангела с длинными пылающими кудрями, чье одеяние сверкало в языках пламени. Люцифер будто застыл в белоснежном мраморе. Его простертые вверх руки сжимали символы смерти: правая – косу беспощадной жницы, а левая – меч палача Когда до меня дошел истинный смысл картины, я буквально задохнулся от ужаса Чудо-вищная, она занимала именно то место, которое по праву принадлежит изображению распятого Господа нашего Христа Но всего лишь на какой-то краткий миг я в исступлении и смятении по-чувствовал, как губы мои искривила усмешка, и услышал, как собственный разум коварно под-сказывает мне, что не было бы ничего более абсурдного, чем появление распятого Бога, окажись он сейчас здесь. Мои стражи ухватились за меня еще крепче. Быть может, я сильно вздрогнул? Или пошат-нулся? Из скопления людей вокруг и позади меня, на которых я поначалу не обратил внимания, внезапно послышался приглушенный барабанный бой, медленный и зловещий, скорбный и пре-красный в своей торжественной простоте. Сразу же ним последовали низкие, гортанные звуки рожков, исполнявших прелестную песню, в которой безыскусно переплетались приятные мелодии. Эта музыка не имела ничего общего с той, что я слышал накануне, – на этот раз звучала страстная, грустная и жалобная по-лифония мелодий, столь печальная, что мое сердце переполнялось скорбью и я еле удерживался от слез. Что это? Что знаменовала сложная, мелодичная музыка, окружившая меня и изливавшаяся в центральный неф, чтобы отразиться от шелковисто-гладкого мрамора и отступить, мягко и с превосходными модуляциями, на то место, где стоял я, с восхищением разглядывая фигуру Лю-цифера? Лежавшие у его ног цветы в серебряных и золотых сосудах выделялись красным оттенком: пунцовые розы и гвоздики, алые ирисы, багровые полевые цветы, названий которых я не знал. Они образовали своего рода живой алтарь восхитительного, великолепного, насыщенного цвета – единственного, оставленного в его распоряжении и способного вспыхивать в глубине его неизбежной и неискупимой тьмы. Я услышал жалобные звучные мелодии, выводимые музыкантами, игравшими на шоме – маленьком гобое – и дальциане, извлекаемые из других маленьких язычковых инструментов; затем более звонко пропела медь рога, а после раздалось нежное пение молоточков, ударяющих по туго натянутым струнам цимбал. |
