|
Его крылья приподнялись и опустились снова, как если бы в такт его дыханию, вернее бу-дет сказать, что он задыхался от обиды на меня. – В таком случае, дайте себе волю, действуйте! – сказал я. Глаза мои наслаждались видом его жестокой, блистательной красоты, его красного шелкового плаща, схваченного пряжкой чуть пониже туники, видневшейся над краем доспехов, потрясающей гладкостью его щек. – Но только пойдемте со мной в горы и убьем их, – умолял я. – А почему бы тебе самому не пойти туда и не расправиться с ними? – А вы считаете, я смогу? – потребовал я ответа Лицо его приобрело невозмутимое выражение. Нижняя губа слегка надулась – видимо, то был признак величайшего глубокомыслия. Его подбородок и шея впечатляли своей мощностью в большей степени, чем анатомия Рамиэля или Сетия, показавшихся мне более молодыми, а этот походил на их величественного старшего брата – А ты, случайно, не павший ангел? – заинтересовался я. – Как смеешь ты задавать мне такие вопросы? – прошипел он, пробуждаясь от оцепенения. Ужасающая морщина перерезала его гладкий лоб. – Значит, ты и есть Мастема, вот ты кто. Они произносили твое имя. Мастема Он кивнул и ухмыльнулся: – Разумеется, они и должны были произнести мое имя. – Что же оно означает, великий ангел? Что я могу вызывать тебя, что я обладаю правом распоряжаться тобой? – Я повернулся и взял с полки книгу Блаженного Августина. – Положи книгу на место! – нетерпеливым тоном, но спокойно отозвался он. – Перед тобой стоит ангел, мальчик; смотри мне в глаза, когда я разговариваю с тобой! – Ах, ты разговариваешь точно как Флориан, дьявол из того замка. В твоем голосе чувствуется такое же самообладание, такое же богатство интонаций. Чего же ты хочешь от меня, ангел? Зачем ты пришел сюда? Он молчал, как если бы не мог сформулировать ответ. Затем тихо спросил меня: – А как ты думаешь, почему? – Потому, что я молился? – Да, – холодно отозвался он. – Да! И еще потому, что они пришли ко мне по твоему пово-ду. Глаза у меня расширились от удивления. Я почувствовал, как их заливает свет. Но этот свет не причинял ни малейшего вреда. Тихий приятный шум наполнил мне уши. По обе стороны от него появились Рамиэль и Сетий; их кроткие, более умиротворенные глаза внимательно смотрели на меня. Мастема снова слегка поднял брови, поглядев на меня сверху вниз. – Фра Филиппо пьян, – сказал он. – Когда очнется, напьётся снова, пока не прекратится боль. – Только дураки могли подвесить на дыбе такого великого художника, – сказал я, – но вы уже знаете, что я думаю по этому поводу. – Ах, так же думают и все женщины во Флоренции, – сказал Мастема. – И таковы мысли тех, кто платит за его картины, если их разум окончательно не поглотила война, – Да, – согласился Рамиэль, умоляюще вглядываясь в Мастему. Они были одного роста. Но Мастема не обернулся, и Рамиэль подошел немного ближе, чтобы перехватить его взгляд. – Если бы их всех столь не увлекла эта война. – Война – это мир, – произнес Мастема. – Я уже спрашивал тебя, Витторио ди Раниари, ты знаешь, кто я такой? Меня трясло, но не из-за этого вопроса, а потому, что они втроем пришли ко мне, и вот я стою перед ними, всего лишь простой смертный, а весь земной мир вокруг нас, кажется, спит. Почему ни один монах не спустился в коридор, чтобы посмотреть, кто шуршит в библио-теке? Почему не объявился ни один ночной страж, чтобы узнать, почему по коридору проплыва-ет сияние свечей? Почему рыдает в исступлении этот мальчик? Может быть, я сошел с ума? Совершенно внезапно мне в голову пришла нелепая мысль, что если я правдиво отвечу на вопрос Мастемы, то, стало быть, не лишился рассудка. |
