— Не извольте в храме Божием безобразия устраивать, господин хороший! Тут венчание, а не балаган! И вы не на сцене! Савелий Лукич — наш благодетель, и мы не потерпим…

Дабы не осквернять святое церковное крыльцо, приказчики довели Райского до ограды, вытащили на улицу и там уже с наслаждением дали ему пинка.

Вскоре Демьянов был встревожен небывалым событием, и совсем не таким приятным, как пышная свадьба миллионера, — за крупную растрату арестовали директора городского банка, бухгалтера, двух членов правления и председателя банковской ревизионной комиссии.

Дмитрий Колычев, скучавший без дела, почувствовал, как собака дичь, настоящее преступление и почти перестал бывать дома, отдавая все силы расследованию. Прокурор, наблюдавший за следствием, человек пожилой, уставший от жизни и избегавший всяческой суеты, с радостью переложил на Колычева большую часть своих обязанностей, предпочитая проводить время в заботах о больной жене.

Крах банка стал главной темой разговоров в Демьянове. Вести о политических событиях в крупных городах и сплетни о свадьбе Ведерникова отошли на второй план.

Сам Ведерников был доволен, что, не пользуясь банковскими услугами, сумел избежать денежных потерь. Сидя в своей конторе за самоваром, он рассуждал со служащими:

— Никогда не было у меня к этому банку доверия. Теперь они, голубчики, в каторгу пойдут, а вкладчикам-то каково! Банк лопнул, деньги их уже растрачены да по ветру развеяны… Вот вам и банковское дело! Нет, деньги только себе самому и самым надежным служащим доверить можно. Вот тебе, Егорушка, я вполне доверяю, ты мой крестник, рядом со мной как сын вырос…

Молодой конторщик смутился и покраснел.

— Я и отцу твоему, покойнику, всегда верил, — продолжал Савелий Лукич. — Однако дела хозяйский глаз любят. Кстати уж, и проверку пора сделать. Ты мне, Егорушка, книги наши расходные дай, вечером дома просмотрю. Давно я в них не заглядывал…

Молодой конторщик, ставший совсем пунцовым, протянул хозяину две толстых потрепанных книги, в которых делал записи. Как только Ведерников с книгами под мышкой удалился из конторы, Егор отошел в угол и стал торопливо креститься на икону.

На следующее утро в дом, где Егор Полушкин жил со своей матерью, прибежал мальчишка и попросил его срочно пожаловать к хозяину. Мрачный Ведерников ждал Егора в кабинете.

— Ну, что скажешь, Егор Власьевич?

Егор молчал, потупившись. Что можно было объяснить, если хозяин уже сам обо всем догадался?

— Значит, и ты обкрадывать взялся? А я, дурак старый, верю ему — крестничек мой, Егорушка…

— Савелий Лукич, я не хотел воровать, ни Боже мой! Мне просто нужно немного капитала, чтобы свое дело открыть, не век же в конторщиках… Там по сравнению со всем оборотом — крохи, да и я потом вернул бы, — Егор, избалованный Ведерниковым и привыкший считать себя почти родней хозяину, надеялся, что его простят.

— Если вернуть хотят, так в долг просят, и кому-кому, а тебе я в долг дал бы и без процента, и без залога. А ты вон как обернул…

— Простите меня, Христа ради!

— Бог простит. Судейских бы на тебя натравить надо. Господин Колычев, судебный следователь, — молодой, горячий в делах, в два счета тебя на каторгу бы спровадил. Только куму, матушку твою, жаль, да и фирму свою позорить не хочу. Но тебя чтобы и близко не было больше, на глаза не показывайся!

Егор, никогда всерьез не думавший о возможном наказании, даже не понял, что Ведерников очень мягок с ним.

— А как же я без жалованья? — растерянно спросил он. — Мне мать содержать нужно. Не выгоняйте меня, Савелий Лукич!

— У тебя, Егор, наглости — несчитано, немерено.