И эти слова пробудили в Павле Александровиче тот самый пыл, который заставил его звонить в милицию и требовать прекратить хулиганство.

— А что это вы мне тыкаете?! — из последних сил рявкнул он.

— А почему бы и не тыкать? — Незнакомец изобразил удивление. — Думаешь, тыкать могут только такие свиньи вроде тебя? И не на кого-нибудь, а на пацанов, у которых нет богатых родителей, чтобы тебе заплатить?

Он был из ЭТИХ!

— Водярой от тебя шмонит. — Незваный гость неодобрительно поморщился. — Думаешь, зачем тебя предупреждали, козел? Да затем, чтобы ты пошел — и повесился. Или — чтоб из окна прыгнул. И мне легче, и тебе не так обидно. А ты — не внял.

— Я… да я могу…

— Знаю, знаю, что ты можешь. Денег мне предложить можешь. Верно, бывший майор? Откуда у простого советского майора, начальника отделения военкомата, такие денежки, что он водяру до сих пор глушит тоннами? И не беднеет. Может, объяснить ТЕБЕ? Думаешь, я возьму что-то из твоих свинских денег? Знаешь, как оно в Писании сказано? «А на добро их не простерли руки своей».

Царьков лежал молча. Возражать было нечего. Хотя… оставалась одна надежда. Может, вошедший пожалеет его возраст?

— Я мог бы оставить тебя подыхать от цирроза. Может быть, ты мучился бы гораздо дольше, — задумчиво говорил незнакомец. — Только ты не понял бы, за что мучаешься. Тебе же надо все объяснить-разжевать. Вот и приходится… — он почти дружелюбно пожал плечами. — Так что, вспоминай, дружок, вспоминай. Вспоминай, как ты одного парня с невестой в медовый месяц разлучил. Как ты орал на домашних, нормальных парней, как ты угрожал, как ты угрозы исполнял. Ты для них был преддверием ада, козёл. И сдохнешь ты у меня по– козлиному.

— Так сколько лет прошло! И потом — я же военный, я же приказ выполнял! — Павел Александрович едва дышал, слушая речи незнакомца.

Тот усмехнулся.

— Приказ, говоришь? Твари в Нюрнберге тоже про приказ говорили. На покойничка все хотели свалить. Приказ по-разному можно выполнять. И на садизм тебе приказа не было. И взятки брать тебе никто не приказывал.

— Да кто… ты… такой?.. — отчаянно спросил Павел Александрович, — его ногу вновь скрутило болью.

— Твой звездец. Персональный. Не только твой, правда, — улыбнулся незнакомец.

— И ты? А они? В телевизоре? Как это? — Павел Александрович с ужасом смотрел на человека.

— Ну, что там с телевизором — не твоего ума дело. Гипноз и никакого мошенничества. Тебя честно предупредили, время дали — а ты не внял. И только-то.

Никакого раскаяния бывший военком не чувствовал — только страх. Правда, он неожиданно понял, что страх был с ним давным-давно — едва ли не с того самого дня, когда его отправили на пенсию — совершенно неожиданно и досрочно. Мол, времена поменялись, перестройка с человеческим фактором и все такое. И даже в звании перед увольнением не повысили.

Вот тогда-то страх и родился. Но если его заливать водкой, он спрячется и не проявит себя. До поры до времени.

— Ладно, мне пора, пожалуй. А ты можешь, конечно, на помощь звать. Только квартира у тебя хорошая, стены крепкие — кричи-раскричись, никто тебя не услышит. Правда… — он на минуту задумался.

Павел Александрович почувствовал, что это его последний шанс на спасение — и ухватился за эту соломинку.

Он застонал — совершенно натурально, без притворства:

— Нет, не надо!

— Вот и я о том, — кивнул человек. — Не хочу я тебя просто так тут оставлять. Еще выживешь, чего доброго. А сделаем-ка мы вот что. — Он наклонился и поднял душ. Павел Александрович заметил, что на руках у человека — перчатки, слегка раскосые его глаза показались темно-серыми, а в лице, вроде бы, ничего запоминающегося не было.