Борис огляделся по сторонам… И не увидел ничего, что могло заставить его спуститься в зал. Хорошо одетые мужчины и женщины, пришедшие послушать джаз, постоянная публика «Эллингтона»… Никто особенно не разглядывал Бориса. То, что после выступления он направился в зал, а не за сцену, возможно, и смотрелось необычно, но не настолько, чтобы уделять этому факту пристальное внимание.

Но все-таки… Все-таки взгляд был.

Примерно в центре зала, не далеко и не близко от эстрады, в одиночестве за столиком сидел человек, с ног до головы одетый в черное. Такая же черная, старомодная шляпа с высокой тульей лежала на стуле возле него. Борис подумал, что этому человеку, должно быть, лет около сорока или немного больше. Внешность не слишком примечательная — короткие темные волосы, высокий лоб с залысинами, бесцветно-серые глаза, прямой нос, заостренный подбородок. Лицо как лицо, мимо такого человека пройдешь на улице и не заметишь. Разве вот одежда, словно он в трауре. И галстук, и рубашка — все черное. Конечно, для некоторых это просто стиль, но тут ощущение траура, а не стиля. Но люди в трауре не ходят в джазовые клубы…

И он смотрел на Бориса. Смотрел еще и сейчас, и теперь Борис готов был поклясться, что именно неотрывный взгляд этого человека смутил его, помешал играть.

Человек в черном слегка изменил позу, и что-то сверкнуло на лацкане его пиджака красноватым отблеском света лампы, стоявшей на его столе. Отблеск тут же погас, и тогда Борису стал виден значок-барельеф, как будто целиком отлитый из серебра. Там была голова сфинкса с закрытыми глазами, с застывшей на губах загадочной улыбкой, в похожем на корону венце из листьев странного растения. С того места, где стоял Борис, детали были плохо различимы, но ему показалось, что поверхность треугольных листьев была не сплошной, а просеченной множеством ромбовидных отверстий, как бы решетчатой.

Венец-корону сфинкса оплетало еще и нечто вроде перевитой спирали. В целом же этот значок… Он как-то здесь не смотрелся, выглядел вызывающе-чужеродным, как из другого, давно ушедшего в небытие и забытого мира… Либо и вовсе никогда не существовавшего.

Борис оторвал взгляд от значка, который гипнотизировал его, и заставил себя посмотреть в глаза человека в черном. К удивлению пианиста, тот кивнул ему… Растерявшись, Борис машинально кивнул в ответ. Он чувствовал себя довольно глупо. Что теперь делать — подойти к незнакомцу, заговорить? Но о чем? Этот кивок мог ровным счетом ничего не значить. Просто вежливо кивнул человек из зала музыканту, который только что играл и с которым он случайно встретился взглядом… Но тогда бы хоть улыбнулся! А в серых внимательных глазах незнакомца не промелькнуло ни тени улыбки. Ни малейшей тени.

Пока Борис раздумывал и колебался, незнакомец в черном сам разрешил ситуацию. Он встал, взял шляпу со стула, направился к выходу и исчез за дверью.

Борис постоял еще некоторое время, точно не то надеялся, не то опасался, что незнакомец вернется. Потом он покачал головой, провел рукой по волосам и ушел в комнату за сценой.

Музыканты встретили его сочувственным молчанием, лишь контрабасист Дима Волгин задал полуриторический вопрос.

— Что с тобой сегодня, Багрянцев?

Борис вымученно улыбнулся.

— Я действительно так плохо играл?

— Не то слово. Тебя будто подменили… Ты, часом, не заболел?

Ухватившись за неожиданную спасительную идею, Борис быстро закивал и приложил руку ко лбу.

— Похоже, температура поднимается…

Певица Рита Царева, которая иногда выступала вместе с «Эллингтон-комбо», шагнула к Борису и положила ладонь на его лоб.