Сказав это, он машинально взглянул на часы, потом посмотрел на Олю.

— Когда мы сюда приехали?

— Около полудня, наверное. Или немного раньше.

— Сейчас без десяти двенадцать. Я бы мог подумать, что мои часы испортились, но солнце, оно не испортилось! Похоже, в это время мы только входили сюда! Но может быть, прошли целые сутки… А то и не одни?

— Вряд ли, — ответила Оля.

— Бред какой-то, — вздохнул Борис. — Ладно, пошли отсюда, пока он не проснулся. Мне бы не хотелось объясняться с ним насчет…

— Не придется. Он не может помнить того, чего с ним не случилось.

— С ним? — Борис бросил взгляд на безмятежное лицо спящего старика. — С ним, отлично… Но с нами?

— С нами — да. Но все равно, идем… Что мы ему скажем, как у него в гостях оказались?

Они спустились по лестнице, прошли мимо двери в подвал — самой обыкновенной двери в самый обыкновенный подвал — и вышли на улицу, прикрыв за собой неповрежденную входную дверь.

Но вмятина на дверце машины Бориса от удара о дерево никуда не исчезла… Она была хорошо видна, потому что лучи солнца падали уже под другим углом. Борис вновь посмотрел на часы. Они показывали половину четвертого.

— Поздравляю вас, — прозвучал за их спинами мягкий, ироничный, сожалеющий голос.

Оля и Борис обернулись вместе.

— Поздравляю, — повторил Монк.

— Вы! — воскликнул Борис. — Что вы здесь делаете?

— Я наблюдал за вами. Я не мог вмешаться, но наблюдать я мог. Вы сделали именно то, чего добивался Кремин. Вы думаете, с Хогортом и книгой все кончено? Книга не уничтожена. Хогорт ушел с ней, и он вернется, сильнее, чем прежде. Вы спасли жизнь одного человека, но поставили под угрозу судьбу целого мира. Нашего мира. Все начнется сначала. Стоил ли ваш Верстовский такой цены?

— Не знаю, — ответил Борис устало. — Я не философ. Это вы с Креминым сами разбирайтесь.

— Едва ли я когда-нибудь увижу Кремина… И вы тоже.

— С вашего позволения, — сказал Борис, — мы поедем домой.

Монк помолчал, чуть отстранился. Борис и Оля сели в машину, Борис включил двигатель. Когда он разворачивал машину, Оля смотрела на одинокую фигуру в черном, и странная, глубокая печаль не отпускала ее.

Дома у Бориса они долго не разговаривали, если не считать обрывочных реплик. Оля начинала возиться на кухне, потом бросала, садилась, листала какие-то книги. Борис подходил к пианино, брал несколько случайных аккордов…

— Нет, — сказал он наконец, в очередной раз пробежавшись по клавишам. — Всего этого не могло быть.

— Но у нас есть неопровержимое доказательство, — проговорила Оля.

— Какое?

Она принесла из кабинета ларец с драгоценностями, подаренный Александром Ланге, поставила его перед Борисом и откинула крышку.

— О, да, — выдохнул Борис, щурясь от блеска сияющих камней, — это, действительно, доказательство.

— Но что нам с этим делать?

— Боюсь, что ничего.

— Ничего?

— Ну, да. Не толкаться же у ювелирного магазина. И мы не сможем открыть под них счет в банке или что-то наподобие, потому что нас сразу спросят, откуда это у нас? Это даже не просто камни и золото, это и огромная художественная ценность. А мы и посоветоваться с юристом или другим знающим человеком не сможем — нам зададут тот же вопрос.