Вокруг – ничего.

И это проблема. Пилот в восьми тысячах футов над пустыней, и внизу ничего. Сплошная темнота. Он может найти Боррего‑Спрингс, может найти Окотилло‑Уэллс или Блайт, но если ему не пошлют сигналов и не сообщат координаты приземления, посадочную полосу у него столько же шансов найти, как увидеть, что «Чикаго Кабз» выигрывают Мировую серию.

Никаких то есть.

Проблема еще и в том, что топлива у него в обрез, и очень скоро ему придется решать: а не развернуться ли и лететь обратно в Сальвадор. Пилот снова пробует настроить рацию и снова слышит только какой‑то металлический скрежет. Он сдвигает на половину деления, и тут доносится:

– Приземление, иди на приземление.

– Куда вы, мать вашу, запропастились? – орет пилот. – Вы на неверной частоте.

Ну да, поговори еще, думает Арт.

Святой Антоний оказывает помощь тем, кто попал в безнадежную ситуацию, и Арт мысленно делает заметку: отблагодарить его свечой и двадцаткой долларов, пока Шэг говорит в микрофон.

– Ты лаяться хочешь или приземляться?

– Я давно хочу приземлиться .

Люди, обступившие передатчик в эту стылую ночь, переглянулись и ухмыльнулись. Им стало гораздо теплее, потому что осталось всего несколько минут до приземления самолета «СЕТКО», набитого «коксом».

Если только что‑нибудь не пойдет вкривь и вкось.

Что тоже вполне вероятно.

Шэгу все равно.

– Все равно моя карьера полетела к растакой матери.

Он передает пилоту координаты полосы.

– Через десять минут, – отвечает пилот.

– Принял. Отключаюсь.

– Десять минут, – роняет Арт.

– Десять длинных минут, – вздыхает Денцлер.

Много чего может случиться за десять минут. За десять минут пилот может начать колебаться, передумать и развернуть самолет. За десять минут настоящая посадочная полоса может суметь прорваться сквозь помехи, устроенные Денцлером, и направить самолет на правильную полосу. За десять минут, думает Арт, может произойти землетрясение, и от него расколется посадочная полоса, и трещина поглотит нас всех. Десять минут...

Он испускает долгий вздох.

– Пропади все пропадом! – роняет Денцлер.

Шэг улыбается ему.

Адан Баррера не улыбается.

Желудок у него крутит, челюсти крепко стиснуты. Никак нельзя допустить, чтоб эта сделка сорвалась. Тио предупреждал его. Эта должна пройти успешно.

По многим причинам, думает Адан.

Теперь он женатый человек. Они с Люсией обвенчались в Гвадалахаре, и обряд совершал сам отец Хуан. Это был чудесный день, а ночь еще чудеснее. После нескольких лет пустых попыток он наконец овладел Люсией. В постели она оказалась неожиданно страстной. Полная желания, она пылко отвечала на все его движения, осыпала его ласковыми именами.

Да, жизнь в браке великолепна, но с женитьбой приходит и ответственность, особенно теперь, когда Люсия беременна. Это, думает Адан, сидя в пустыне, все меняет. Теперь уже делаешь ставку на крупные барыши. Теперь, когда ты вот‑вот станешь papa,  и у тебя семья, которую надо содержать, и ее будущее в твоих руках. Нельзя сказать, чтобы он расстраивался из‑за этого – напротив, он в восторге. Такие новые, волнующие ощущения – ответственность взрослого мужчины, – и он счастлив, что у него будет ребенок. Но тем более, значит, сделка эта никак не должна сорваться.

– Попробуй другую частоту, – велит он технику.

– Я перепробовал уже...

Техник замечает, как Рауль дотрагивается до рукоятки пистолета за поясом.

– Я попробую, – торопливо добавляет он, хотя теперь убежден: дело тут не в частоте. Все это из‑за аппаратуры, сама рация виновата.