|
И будто при большой беде его при звать можно. А сделать это под силу самому лучшему сталевару, который овладел всеми тайнами профессии. На Челобитьева тогда грешили… Мол, только он мог такое сотворить, больше некому. Он же насчет стали прямо-таки колдуном был, все умения отцов, дедов и прадедов в нем были собраны. Я помню его жилистым таким, сварливым стариком. Хотя, если прикинуть, это тогда он мне стариком казался, из моих двадцати двух лет, а на самом-то деле был он намного моложе меня теперешнего — лет пяти десяти с небольшим. И он же, понимаешь, нам головы дурил, что, мол, мертвым он в металл рухнул от наших пуль, как будто все происходило не у него на глазах… Вот и говорили, что призвал он стального человека, когда танковая сталь не шла и не шла. Я пытал стариков, как же такой призыв стального духа можно осуществить, но они отвечали, что это ни кому неведомо, кроме того, кому тайные знания переданы из рук в руки. Да и нельзя точно сказать, что это сделал именно Челобитьев. Стальной дух, говорили они, иногда появляется и сам по себе, когда чувствует, что пришло его время. Однако, если кто его специально и призывал, то Челобитьев Иван Евгеньевич, больше некому. Больше никто с такой задачей не справился бы.
— А вы-то сами во что больше всего готовы верить? — спросил Яков Никодимович. — В механического сталевара, — ответил Александр Степанович. — Профессор зря врать не станет. А нынешний Ковач, думаю, — это уже новая модель, современная, напичканная всякими компьютерами и прочим. Эту новую модель теперь секретно испытывают, никому не открывая, что это робот, а не человек. И вам я не советую допытываться. Угодите в психушку, как я в свое время. Сами знаете, за лишнее любопытство языки режут… А если себе представить, что это стальной дух вернулся в трудные для сталеваров времена… Тогда надо искать того, кто его вызвал, среди любимых учеников Челобитьева, кому он мог тайные знания передать, чтобы они не умерли вместе с ним. — Спасибо вам! — сказал Яков Никодимович, вставая. Я тоже встал. — Не за что! — отозвался Александр Степанович. — Только попрошу: будете эту историю дальше рассказывать, не вздумайте на меня ссылаться. Все равно от всего отрекусь. — Вас мы никогда и ни за что не упомянем, — заверил его Яков Никодимович. — Вот и славненько! — Старик тоже поднялся, чтобы нас проводить. Кошки настороженно следили за нашими движениями. Мы вышли из квартиры, вызвали лифт… Пока мы ехали в лифте и выходили на улицу, я молчал и думал о своем. Я знал от самого дяди Коли Мезецкого, что он был любимым учеником знаменитого сталевара Ивана Евгеньевича Челобитьева. И Челобитьев дядю Колю взял под свое крыло, едва ему исполнилось четырнадцать лет, разглядев в пареньке редкий дар сталевара… Так, во всяком случае, говорили взрослые. Стоит ли сказать об этом Якову Никодимовичу? Я решил, что пока не стоит. В конце концов, про дядю Колю многим известно, Никодимыч может и сам докопаться, если захочет искать в этом направлении. А мне, наверное, тумана во всю эту историю добавлять ни к чему. — Как ты относишься к тому, чтобы часть пути пройти пешком? — спросил Яков Никодимович. — Да хоть весь путь, — ответил я. — Пять остановок — это не расстояние. За полчаса пройдем. И мы зашагали по заснеженным улицам. — Ну что ты обо всем этом думаешь? — спросил он. — Мощная история, — сказал я. — Как вы этого старика раскопали? — С трудом, — усмехнулся он. — С превеликим трудом. Где я ни пытался выяснить, что можно узнать про историю одного из Александров Ковачей, всюду получал от ворот поворот. |
