Но лебедь подплыл к берегу и затрубил, расправив крылья. Властимир наклонился к нему, и лебедь дался в руки. Князь нежно гладил тонкую шею, перебирая перья на голове и крыле там, где касались руки Веденеи. Но вдруг лебедь закричал, как подраненный, забился и вырвался, оставив в руках Властимира перо. Едва глянув на дар, князь вздрогнул — все перо было в крови.

Властимир поднял глаза на лебедя. Тот плавал у берега, бил крыльями по воде и то и дело косил на князя блестящим глазом. И вдруг закричал, заплакал, поднимая брызги. Властимиру почудилось, что это сама Веденея, ее голос звучал в лебедином крике: «Домой! Домой!»

Разбежавшись по воде, лебедь поднялся в воздух и закружил над головой следящего за ним человека, забирая все выше и выше. Прижав перо к груди, Властимир не отрывал от него жадного взора, пока лебедь не повернул к северу и с небес не донеслось последнее тихое: «Князь…»

Властимир не ведал, что распущенная косица сняла заклятье, наложенное Красавой, что именно о таком случае предупреждала Веденея в день отъезда: «Расплетется она — и тебя домой потянет…» Махнув рукой птице, Властимир побежал к городу.

Буян в княжьем саду наигрывал на гуслях и мечтательно мурлыкал что-то себе под нос, подбирая слова. Вокруг него столпились боярышни, несколько ближних боярынь княгини и княжны и даже сенные девушки. Когда князь влетел в сад, они с испугу брызнули врассыпную, а гусляр вскочил, оборвав песню.

— Все! Кончено! Едем, Буян, домой! — выкрикнул Властимир и добавил, поймав недоумевающий взгляд Буяна: — Я вспомнил…

Уезжали по вечерней заре, впотай, чтобы ненароком не столкнуться с ореховской дружиной. Побег жениха накануне свадьбы всегда расценивался как оскорбление, и за него порой жестоко наказывали, если не приказывали жениться насильно. И тогда ни к чему оправдания и невеста в далекой стороне — закон сурово карал всякого, кто нарушил брачный сговор. Ореховский князь мог и не пойти на Резань войной за бесчестье свое и дочери, но перехватить беглецов в дороге он мог.

Хорошо, помогли местные мальчишки. Убежденные балагуром-гусляром, что жених просто решил последний холостой вечер провести на реке, они потихоньку вывели Облака и Воронка задними воротами из конюшни вниз, к самому причалу. Тем временем Буян проник в кладовую и набрал припасов в дорогу — хлебов, копченых окороков, другой снеди — благо к свадебному пиру там всего было припасено вдоволь. Он мог бы захватить и пару заводных коней, но это было бы слишком подозрительно.

Решив, что искать их будут в первую очередь на северной дороге, друзья вместе с конями на закате тихонько переплыли реку и ушли на восток, в степное раздолье. Только на второй день они повернули на север, в сторону Резани.

Шли торопливо, не щадя коней и себя, — обходили большие села и торные дороги, забирались в чащи лесов, без опаски заговаривали только с одиночками-извергами, спали вполглаза, ели в седлах, сухомяткой. Лишь на исходе восьмого дня, когда до Резанских лесов было рукой подать, поверили, что спаслись.

Но хода не сбавили — иное торопило их. Что за весть принес князю лебедь, не понял никто — оберег Буяна молчал, как и прежде, а сам Властимир не мог даже догадаться. Самое главное для него было увидеть Веденею.

В спешке проскочили мимо Резани и берегом Оки пошли на Ласкову. И тайная тревога переросла в страх, когда на знакомом берегу озера увидели погорелье.