— Да, ты прав… Знаешь, меня больше всего бесит то, что никто, понимаешь, никто, кроме сэра Эдварда, не пожалел бедную Мариссу! Гости думали только о том, как бы поскорее покинуть дом, не замараться… И еще этот Брайан Норрис! Ты бы видел, как он старался! Из кожи вон лез, лишь бы замять ту историю в зародыше. Такое чувство, будто это несчастье было воспринято всеми как какая-то досадная неприятность, пятно на сорочке!..

— Люди по-разному реагируют на такие трагедии. Но это не значит, что им наплевать. В любом случае мы пустим в печать твои снимки, на которых изображена Марисса. Они пойдут на первые полосы. Ведь ты запечатлела ее в последние минуты жизни. Это многое значит. Можешь быть спокойна, завтра поднимется такая шумиха, что у Брайана Норриса и иже с ним не будет шансов.

Пару лет назад Ребекка вся испереживалась бы, сознавая, что зарабатывает деньги на чужой трагедии, но став профессионалом, она изменилась. Она понимала, что ее работа заключается в том, чтобы фиксировать на пленку разные события, в том числе и печальные, и никакой ее вины в этом нет.

— Сегодня вечерком заеду к тебе, — пообещал Стирлинг, сажая ее в такси. — И принесу ужин. Сейчас ты почти ни к чему не притронулась, но я понимаю… шок и все такое.

Ребекка благодарно улыбнулась:

— Ты очень милый, Стирлинг. Балуешь меня. Берегись — мне это начинает нравиться!

На его лице тоже сверкнула улыбка.

— Дай мне немножко тебя побаловать, малыш. Девочки не должны зацикливаться на своей личной независимости.

Последнюю фразу он произнес полушутя-полусерьезно.

Газеты поступали в Пинкни-Хаус каждое утро в восемь тридцать. Мальчишка-почтальон, разъезжавший по округе на велосипеде, довольно бесцеремонно швырял их у главного входа и ехал дальше. Питерс забирал их оттуда, традиционно провожая почтальона недовольным ворчанием. Он относил пачку газет в кладовку, где уже заранее на гладильной доске стоял горячий утюг. Питерс тщательно проглаживал все полосы — сначала «Таймс», потом «Телеграф» и «Дейли мейл». Когда же газеты принимали первозданный вид, в котором они сходили с типографского станка, он относил их в холл, где клал рядом со свежей корреспонденцией для леди Венлейк.

Второго января Анжела первой спустилась в холл, все еще не простив себе того, что проспала накануне. И первое, на что натолкнулся ее взгляд, был крупный черный заголовок на первой полосе «Дейли мейл». Устроившись на мягком стуле с резными ножками, она развернула газету и пробежала глазами заметку под заголовком. Глаза ее широко раскрылись от ужаса. Тем временем вниз по лестнице со второго этажа сбежал Саймон. Он всегда просыпался рано, ведя жизнь трудолюбивого землевладельца, и считал своим долгом лично распорядиться о том, чтобы в пять тридцать утра на ферме подоили коров. Взглянув на газету, которую читала мать, он взял со стола «Телеграф» и плюхнулся на соседний стул.

Дженни появилась последней, держа в руках уложенную дорожную сумку, и подошла к столу.

— О Боже!.. — охнула мать.

— Черт возьми! Какого… дьявола?! — возопил Саймон.

— Ужасно, ужасно!.. — продолжала причитать Анжела.

Дженни удивленно оглянулась на них:

— Что там?

— Прочти вот это! — Мать передала ей дрожащими руками номер «Дейли мейл».

— Доигрался! Доигрался! — не своим голосом произнес Саймон.

Дженни, уже волнуясь, быстро взяла газету:

— Что? Где? Кто доигрался? О чем вы?

Но в следующее мгновение в глаза ей бросился крупный заголовок: «ПОДРУГА БАРОНЕТА РАЗБИВАЕТСЯ НАСМЕРТЬ!».