— Ты что, с ума сошел? Он блестящий режиссер! Второй, может, третий человек в киноиндустрии. Ты понимаешь, как тебе повезло, что ты работаешь с ним?

— Допустим. Но тогда понимает ли Карл, как ему повезло, что он работает со мной?

— Боже, ты фантастически самовлюблен! Ответь мне, пожалуйста: если ты такой великий, почему у тебя одежда вся драная? И откуда у тебя улитки в душе? И почему твоя постель пахнет могилой?

— Джек! — крикнул Карл Оппенгеймер, стоя на свету в дверях дома, когда они подошли по длинной тенистой тропе от того места, где оставили машину. — А вы — Салли, — сказал он, для серьезности сдвинув брови. — Очень рад с вами познакомиться.

Она ответила, что для нее большая честь с ним познакомиться, и они прошли в дом, где их с улыбкой на лице уже ждала юная Эллис в длинном, до самого пола платье. Она была очаровательна. Встав на цыпочки, Эллис на правах старой знакомой радостно чмокнула Джека в щеку, и он надеялся, что Салли это заметила. Когда они прошли, непринужденно болтая, в большую, выходящую окнами на океан комнату, где их уже ждала выпивка, Эллис обратилась к Салли:

— Мне очень нравятся ваши волосы. Это естественный цвет или…

— Естественный. Я только делаю мелирование.

— Садитесь, садитесь! — скомандовал Оппенгеймер, но сам он предпочитал стоять, вернее, неторопливо расхаживать по этой просторной, великолепной комнате с тяжелым стаканом бурбона в руке, энергично жестикулируя другой по ходу своей речи.

Он рассказывал о трудностях, с которыми столкнулся в последние недели, когда пытался закончить съемки при сильном отставании от графика, о полной невозможности работать со звездой — актером столь знаменитым, что одно упоминание его имени в разговоре можно было расценивать как своего рода триумф.

— А сегодня, — говорил Оппенгеймер, — все на съемочной площадке пришлось остановить — камеры, звук, все; он отвел меня в угол и уселся обсуждать то, что он называет теорией драмы, — и спрашивает, известны ли мне пьесы драматурга по имени Джордж Бернард Шоу. Можете себе представить? Ну кто в Америке поверит, насколько туп этот сукин сын? В этом году он открыл для себя Шоу, а года через три, глядишь, обнаружит существование коммунистической партии.

Оппенгеймера, по-видимому, утомил собственный монолог. Он тяжело опустился на мягкий диван, обнял примостившуюся сбоку Эллис и спросил у Салли, не актриса ли и она.

— О нет, — поспешно ответила Салли, скидывая с колен невидимые частички сигаретного пепла, — но за вопрос спасибо. Я ничем особенным не занимаюсь. Работаю секретаршей у Эдгара Тодда, агента.

— Что ж, ничего не имею против! — воскликнул Оппенгеймер. — Среди моих лучших друзей есть секретарши. — И тут же, словно признавая, что его последняя реплика не особенно удалась, он начал расспрашивать Салли, как давно она работает на Эдгара, нравится ли ей работа и где она живет.

— Я живу в Беверли в доме подруги, там очень хорошо.

— Да, да, это замечательно, — сказал он. — В Беверли хорошо.

Последний час этого вечера в доме Оппенгеймера Джек провел с Эллис; они забрались на высокие стулья с кожаными сиденьями у барной стойки, занимавшей целую стену. Она долго рассказывала ему о своем детстве в Пенсильвании, о работе в летнем театре, где она получила первый «сценический опыт», и об удивительно удачном стечении обстоятельств, в результате которого она познакомилась с Карлом. Джеку была приятна ее красота, ее молодость, и он был настолько польщен ее вниманием, что лишь смутно припоминал, что вроде бы уже слышал всю эту историю, когда жил у них в доме.