Больше он ничего сказать не успел, потому что его снова разобрал смех. Придя в себя и глубоко вдохнув, он сделал серьезное лицо и продолжил:

— Надо прибить ему нижнюю губу к его же столу.

Она выдавила из себя улыбку, но его это не удовлетворило.

— Черт! — сказал он обиженно. — Тебе не смешно, да?

— Почему же, смешно. Очень смешно, когда представишь все это в лицах.

Потом они уселись рядом на диване, и он стал жадными глотками опустошать свой стакан, как будто весь день только и ждал, когда отведает этого богатого, хорошего виски.

— Можно мне тоже? — спросила она.

— Что?

— Виски, разумеется.

— Господи боже мой, прости меня, — воскликнул он, поднялся и снова кинулся на кухню. — Прости меня, дорогая. Я собирался налить тебе и забыл, просто забыл. С возрастом я становлюсь рассеянным.

И она ждала, все еще улыбаясь и продолжая надеяться, что ему больше не захочется рассуждать о своем возрасте. В этом году ему будет только сорок семь.

В другой раз, поздно вечером, когда они убирали со стола после ухода гостей, Дэвид со злостью обозвал одного из гостей напыщенным болваном, лишенным всякого чувства юмора.

— Я бы так не сказала, — откликнулась Сьюзен. — Мне кажется, он вполне приятный молодой человек.

— Ага, конечно, приятный. Ты этим словом готова все, что угодно, наградить, так ведь? Да пошло оно на хрен! На хрен все эти приятности.

И он выскочил из комнаты, хлопнув дверью, и пошел дальше но коридору, как будто собирался сразу же лечь спать. Минуты две из спальни доносились глухая возня и грохот; потом он вернулся и остановился перед ней, дрожа всем телом.

— Приятный, — сказал он. — Приятный. Этого тебе и надо? Ты хочешь, чтобы мир вокруг тебя был «приятным»? Только вот послушай, девочка. Послушай, любимая. Мир — это сплошное говно, приятное такое говно. Мир — это борьба, насилие, унижение, смерть. В этом мире ни хрена нет места богатым мечтательным цацам из Сент-Луиса, ты меня понимаешь? Езжай домой, ради бога, езжай домой. Иди отсюда, на хрен, к своему папочке, если хочешь, чтобы мир вокруг тебя был «приятным».

Он стоял и кричал, и серовато-белые патлы, обрамлявшие его потускневшее, почти забытое лицо, раскачивались в разные стороны; ей казалось, что она наблюдает, как сумасшедший старик разыгрывает перед ней капризного ребенка.

Но надолго его не хватило. Он быстро замолчал, ему стало стыдно; не говоря ни слова, он сел, обхватив руками свою чудную голову. Извинения не заставили себя ждать, и он проговорил сдавленным молящим голосом:

— Господи, Сьюзен, прости меня. Не знаю, что на меня находит в такие моменты.

— Ничего страшного, — сказала она ему. — Давай просто оставим друг друга в покое на некоторое время.

И стоило им оставить друг друга в покое, как жизнь обернулась едва ли не сплошной чередой наслаждений. Это была жизнь нежная и тихая, жизнь умеренная, в этой жизни каждый из них мог отстраниться от беспокоящих другого проблем, не переживая, что уклоняется от своих обязанностей, и при этом ничто не мешало им возвращаться к старой близости, когда обоим этого хотелось; словом, жили они мирно.

Посреди сложностей последующих двух лет случались и времена мира, времена торжествующего товарищества, перемежавшиеся периодами отчаяния, ссор и молчания; казалось, все утряслось и сложился, как говорил Дэвид, хороший брак.

— Слушай, Сьюзен! — окликал он ее время от времени с мальчишески-застенчивым видом. — Думаешь, у нас получится?

— Конечно, — отвечала она.