Последний день отличался скудостью мыслей и скупостью надежд. Понимая, что время его истекает, Пол впал в такую глубокую депрессию, что в ее пучине мог утонуть весь Париж.

Вернувшись пьяным в полночь на Пляс-Пигаль — вернее, пьяным он казался себе, — он обнаружил, что остался почти без гроша. Теперь он не смог бы позволить себе даже самую сиплую из немолодых шлюх и понимал, что втайне, пожалуй, как раз и надеялся на подобный исход. Поэтому не осталось ничего иного, как направиться в наименее освещенную часть города, где стояли армейские грузовики.

Вообще-то никто не требовал, чтобы солдаты, возвращаясь из увольнения, непременно садились в первый отходящий грузовик. На деле, если кто-то опоздал бы даже на самый последний из них, никто не стал бы особенно возражать. Но все эти неписаные правила воинской дисциплины более не относились к Полу Колби. Похоже, он стал первым и единственным из всех солдат, когда-либо маршировавших по Европе, кто умудрился провести три дня в Париже и ни с кем не трахнуться. Отныне для него стало яснее ясного: увы, не стоит больше относить свои трудности на счет робости или стеснительности — всему виной страх. Или, пожалуй, хуже, чем страх, — трусость.

— Как же так вышло, что ты не получил ни одной из моих записок? — на следующий день спросил его в их палатке Джордж Мюллер.

По его словам, он трижды оставлял послания для своего приятеля на специально предназначенной для таких целей доске в клубе Красного Креста — одну записку наутро после ночи, когда они расстались, и еще две позже.

— Боюсь, я даже не разглядел, что там такая доска имеется.

— Господи, да она же висит прямо у самого входа, — обиженно возразил Мюллер. — Как ее можно не заметить?

И Колби, презирая себя, пустился в объяснения, что на самом деле он провел в Красном Кресте не так уж много времени, после чего поспешил отвернуться.

Менее чем через неделю его вызвали в ротную канцелярию и сообщили, что прибыли документы относительно предоставления ему отпуска по семейным обстоятельствам. И всего через несколько дней его одним махом доставили в Лондон, и он уже стоял у стойки регистрации в гулком и наполненном пустой болтовней тамошнем клубе Красного Креста, который оказался почти точной копией парижского.

Он провел много времени в душе и переоделся в другую форму, сменив ту, в которой приехал, на совершенно чистую, — все это лишний: раз давало ему возможность потянуть время. Когда тянуть дольше было уже нельзя, он просунул дрожащий палец в отверстие диска на дурацком английском таксофоне и набрал номер матери.

— Ох, дорогой мой, — послышался ее голос. — Неужели это ты? Невероятно…

Они договорились, что он придет к ней сегодня во второй половине дня «на чай», и Пол, сев на громыхающий пригородный поезд, отправился в городок, где она жила.

— О, чудно, как мило! — проговорила она, стоя в дверях чистенького домика, рассчитанного на две семьи. — И ты так чудесно выглядишь в этой замечательной американской форме!

Склонив голову набок, она приникла к его наградам, и можно было подумать, что она плачет, но в этом Пол сомневался.