— Выглядит так, словно его специально строили под мастерскую художника, — рассказывал он. — Я все-все посмотрел, и у меня просто слов нет, чтобы выразить, как там классно. Да я бы, не вставая, малевал там день и ночь! Я даже смогу делать там гравюры, установлю литографический камень, да что угодно! Наверно, ты слышал всю эту ерунду про жизнь в пригороде — если туда переедешь, так все пойдет кувырком?! Так вот, я в такое не верю. Если суждено, чтоб твоя жизнь рухнула, это может случиться где угодно.

В другой раз он спросил:

— Ты про Гарвард слышал?

— Про Гарвард? Нет.

— Знаешь, по-моему, у Фила появились отличные шансы попасть туда, и даже, возможно, со стипендией. Звучит обнадеживающе, хотя, понимаешь, кроме того, что это известное учебное заведение, я ничего о нем больше не знаю. А это взгляд со стороны. И больше смахивает на Эмпайр-стейт-билдинг, тебе так не кажется? Смотришь на этот небоскреб издалека, ну, допустим, в лучах заката, и он представляется тебе прекрасным, величественным колоссом. А потом попадешь внутрь, обойдешь пару нижних этажей и начинаешь понимать, что попал в одно из самых неопрятных офисных зданий в Нью-Йорке, ведь внутри нет ничего особенного, кроме второсортных страховых агентств и оптовых фирм по продаже дешевых украшений. Ради такого совершенно не стоило возводить это самое высокое здание в мире. И вот, едешь на лифте на верхний этаж, и у тебя закладывает уши, а потом, поднявшись наконец на смотровую площадку, облокачиваешься на парапет, смотришь вниз и по сторонам, и даже здесь тебя настигает разочарование: все эти виды тебе уже знакомы по фотографиям. Или возьми Радио-сити-мюзик-холл — то же самое, и этот пример будет понятен даже тринадцатилетнему ребенку. Как-то раз я сводил туда Фила, и мы оба поняли, что наш поход туда был большой ошибкой. Конечно, мило, когда выходят семьдесят с лишним хорошеньких девушек и, как одна, начинают вскидывать ноги, — нет, я даже не возражаю, что все они в полумиле от тебя и, как всем хорошо известно, замужем за летчиками гражданских авиалиний и живут в Рего-парке, — просто я хочу сказать, что всё, что вы, лично вы, найдете в Радио-сити-мюзик-холле, так это огромный комок старой окаменевшей жвачки, прилепленной снизу к подлокотникам вашего чертова кресла. Или я не прав? Так что, уж и не знаю… может, мне лучше съездить с Филом в Гарвард на пару дней и все там хорошенько разнюхать?

И они поехали. Миссис Розенталь отправилась вместе с ними. Когда Дэн вернулся в наш офис, он буквально источал восторг по поводу всего связанного с Гарвардом, включая и само звучание этого слова.

— Билл, ты не представляешь! — говорил он мне. — Нет, это надо увидеть самому! Погулять там, посмотреть, послушать — пропитаться этим духом. Я просто потрясен: в центре огромного промышленного города находится целый небольшой мир чистых идей. Это все равно что соединить воедино двадцать семь Купер-Юнионов!

Было решено, что следующей осенью Фил поступит на первый курс Гарварда, и Дэн частенько стал отмечать, мимоходом и вскользь, что в их доме все будут скучать по этому пареньку.

Однажды вечером, когда мы вышли после работы на улицу, он чуть замедлил шаг, желая, неторопливо прогуливаясь, поведать мне что-то и таким образом снять с сердца некий груз, который, видимо, тяготил его весь день.

— Тебе ведь не раз приходилось слышать весь этот треп насчет того, что, дескать, кому-то «нужно помочь»? — начал он. — Только и слышишь: «ему нужно помочь», «ей нужно помочь», «мне нужно помочь», так? И еще у меня такое чувство, будто почти все, кого я знаю, занимаются психотерапией, словно это новое модное хобби, эдакое сумасшествие, охватившее всю страну, подобно игре в «Монополию» в тридцатые годы.